Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

на колени и склонился лицом к земле, будто желая получше рассмотреть в траве какой-то очень мелкий предмет или букашку. Затем выпрямился, пробежал ладонями по лицу и снова склонился, рассматривая что-то в пырейной гуще. Все это Юра проделывал очень поспешно, вприглядку, всякий раз как бы зачерпывая воду из невидимого источника и омывая ею лицо (ладони его при этом оставались сухими). Герман немало удивился тогда, но никому не сказал о том, что видел, да и сам не придал этой сцене большого значения. Ведь Юре и прежде случалось вести себя странно – например, выпив лишнего у костра. А после того, что шеф рассказал о его пленении на Кавказе, в причудах бывшего летчика и вовсе не было ничего удивительного.

Ночь была прохладная и ясная, в небе колюче посверкивали звезды. «Погода летная» – спуская штаны, довольно подумал Юра. По листьям жизнерадостно застучало.

Разглядывая звезды, Юра не заметил, как из дома за той же надобностью вышел Табунщиков. Сонно почесывая в паху, он проделал ту же манипуляцию с выключателем, вздохнул и также направился к кустам.

– Экая темень, – сказал он, пристраиваясь рядом. – Надо будет лампочку в сельмаге купить.

Юра, дела которого были в полном разгаре, вздрогнул от неожиданности. По лицу его пробежал испуг. Как бы уступая место, он попытался осторожно отвернуться, но было поздно: Табунщиков уже все увидел.

– Что это ты, Юрка? – спросил он изумленно. – Обрезанный, что ли?

– Не твое дело! – огрызнулся водитель, резко отворачивая струю.

– Уж ты не еврей ли, Юрок?

– Ну тебя к черту!

– То-то я давно примечаю: у тебя и глаза как будто навыкате…

Юра процедил сквозь зубы что-то невнятное. Яростно тряхнув мошной, он застегнул брюки и торопливо зашагал к дому.

– Да хоть бы и еврей, Юрок! – бросил Табунщиков примирительно. – Я к евреям по-доброму! Сам Маркс был еврей, ничего плохого тут нет…

Дверь хлопнула. Было слышно, как Юра чертыхнулся, споткнувшись в тамбуре о лопату.

«Так вот ты, Юрка, оказывается, с какой начинкой! – подумал Табунщиков. – Вот с какой червоточинкой! С Иеговой дружбу водишь!»

Первой его мыслью было завтра же все рассказать остальным, но потом что-то шевельнулось у него внутри (вероятно, совесть). Он подумал о том, что и так слишком часто третирует Юркá, и потом, если он сам не рассказывает…

«Ладно, пощадим тебя, Юрка, пощадим! – ухмыляясь, заключил про себя Табунщиков. – Пощадим тебя, иудей винтокрылый!»

Стряхнув последние капли, он завязал кальсоны и, плотоядно хехекая, возвратился в дом.

Глава 8

Сон Юры

Солнечный, приятно-прохладный летний день в горах Восточного Кавказа. Живописное селение у реки. В центре села большая, алебастрово-белая мечеть, устремленная ввысь голубыми пиками минаретов. При мечети просторный двор и сад, обнесенные белокаменной оградой; в саду, у мраморной балюстрады, отделяющей посадки от медресе и дома для омовений, на красивой резной, тонкой работы каменной скамеечке восседают Юра и его духовный наставник, Закария-хазрат. Имам Закария – невысокий поджарый мужчина с благообразным, смуглым лицом, короткой смоляной бородкой и чрезвычайно ясным, пронзительным взглядом черных глаз. Ему немногим за пятьдесят, но выглядит он моложе, от силы на сорок пять.

Мечеть, царственно белеющая у них за спиной, построена совсем недавно и поражает великолепием, необычайным для такого тихого сельского места. Стены ее, замысловатой фигурной кладки, облицованы каррарским мрамором, купол и шатры минаретов покрыты дорогой глазурованной черепицей. Сад также устроен с большим вкусом и даже роскошью, в мавританском стиле: дорожки выложены плиткой с цветной глазурью, повсюду журчат фонтаны, подстриженные кусты и миниатюрные клумбы отличаются изысканностью форм. От всего вокруг исходит удивительное ощущение спокойствия, гармонии, а главное, чистоты.

Оба сидящих облачены в белые просторные одежды. Во сне Юре кажется, что этот сад, это едва заметное свечение, исходящее от камня, и белая одежда – это как бы его новая, благая природа, дарованная ему свыше и уже навсегда, навсегда… Он находится в плену, но почти не испытывает страха, скорее легкую тревогу, да и тревога эта отчасти приятного свойства. Он готовится вступить в новую жизнь, чистую и полную света, как этот сад, и жизнь эта немного пугает его, как все неизвестное, но вместе с тем и влечет.

Это уже четвертая его встреча с имамом Закарией и вторая после того, как над Юрой был совершен обряд обрезания, хитан. Первая встреча состоялась еще в неволе: тогда имам посетил Юру в доме на окраине села, где его держали, и провел с ним краткую подготовительную беседу. Беседа эта надолго повергла пленника в смятение и раздумия, но сейчас все страхи уже позади, и Юра, как бы заново рожденный на свет, чувствует рядом с Закарией лишь покой и умиротворение. Имам, его одежды и лицо тоже как будто имеют светоносную природу, только еще более чистую и благородную, чем у его ученика.

Из глубины сада появляется молодой прислужник с подносом и ставит на столике перед скамьей чайные приборы и большой терракотовый чайник. Поклонившись сидящим, уходит.

Имам. Пускай постоит немного, заварится. Любишь ты чай, Джирджис?

Юра. Люблю, Закария-хазрат. Но только очень крепкий, чтобы ложка стояла.

Имам (добродушно смеется). Это, Джирджис, уже не чай, а чифир! А между тем настоящий чай – тонкая и приятная вещь, он облагораживает душу. В нем, как и во всяком творении Всевышнего, заключен глубокий смысл.

Юра. Так, досточтимый имам. Китайский император Лю-Шань эпохи Троецарствия говорил, что чай – это добрый подарок богов, он способен смягчить даже душу разбойника.

Юра уже не в первый раз с удивлением отмечает, что во сне он гораздо умнее себя настоящего. Так, он никогда слыхом не слыхивал ни про какую эпоху Троецарствия, тем паче про императора Лю-Шаня, но сейчас знание о них кажется ему вполне естественным. «Вот и на том свете я, наверно, буду умнее» – думает Юра с радостью и надеждой.

Имам разливает чай в миниатюрные лаковые пиалы и оба, пригубив, пробуют напиток. Чай совсем бледный, с легким карамельным оттенком.

Имам. Это белый чай, Джирджис. Его делают из чайных почек и самых молодых верхних листочков, которые едва начали распускаться. Он такой нежный, что вкус его раскрывается только в теплой воде, горячая его испортит.

Перед каждым глотком имам прикрывает глаза и делает по три вдоха и выдоха. Ибо передают со слов почтенного Анаса ибн Малика ан-Наджари, да будет доволен им Аллах, что именно так поступал Пророк (мир ему и благословение Всевышнего).

Имам. Не думал ты, Джирджис, что влияние некоторых веществ на душу человека вызвано не тем,