Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

кустарников и плодовых деревьев; в глубине участка, за домом, виднелась крыша какой-то миниатюрной постройки, сарая или чайного домика. Свет нигде не горел, только внизу на подоконнике тускло мерцала оранжевым огоньком декоративная электрическая свеча.

У калитки Маша слегка стушевалась и улыбнулась смущенно, очевидно, собираясь что-то сказать Герману на прощанье, но посмотрела во двор, и глаза ее внезапно округлились.

– Ну всё, мне пора! – пробормотала она и с выражением комичного ужаса на лице бросилась за калитку.

Подбежав к веревке, натянутой на высоких шестах, она принялась срывать с нее развешанное на просушку нижнее белье; вся ее серьезность, конечно, тут же слетела. При этом она стыдливо озиралась на Германа, будто он бог весть что такое увидел. Герман обратил внимание не столько на фасон и цвет белья (а что белье машино, догадаться было нетрудно хотя бы по размеру), сколько на его бедность: все эти трусики и лифчики были дешевенькие, поношенные, линялые от частой стирки. Скомкав белье, Маша сунула его под мышку и легко, как балерина, взбежала на крыльцо.

– До завтра, ладно? – сказала она, бросив на Германа озорной взгляд, распахнула дверь и скрылась в темноте прихожей.

Мгновение спустя в комнате на первом этаже загорелся свет. Герман ждал, что Маша подойдет к окну, но нет – там, за дымчатой занавеской, лишь промелькнул ее неясный силуэт.

Дом был хотя и двухэтажный, но довольно скромный для директорского жилища: обшитый простым тесом, без всяких архитектурных затей, с простыми же одинарными рамами в окнах, он походил скорее на дачу, чем на полноценный загородный дом. Зимой он, вероятно, был населен сквозняками. А еще Герману показалось, что и дом, и участок несли на себе отпечаток той драмы, которая постигла машину семью. Зеленая краска на стенах выцвела и облупилась, наличники кое-где отстали от стен, садовые дорожки и клумбы заросли сорной травой. Впрочем, он тут же отказался от этой мысли: если сад еще мог прийти в упадок за такой короткий срок, то дом едва ли.

В последний раз поглядев на окно, он хотел уйти, но тут дверь распахнулась, и на крыльцо вышла женщина в черном плаще; сбежав по ступенькам, она быстро направилась к калитке. Герман сразу догадался, что это Ната – та самая покинутая директорская жена, о чьей разгульной жизни рассказывала Вера Богдановна, а не другая какая-нибудь родственница или соседка. Было что-то – в изломе ее плеч, в тусклом мерцании глаз, глядевших долу, что выдавало ее несчастье.

– Стой! – сказала она, на ходу запахивая плащ.

Плащ был старый, измятый и смотрелся странно в такую погоду: конец августа все-таки (несмотря на вечер, на улице было градусов двадцать тепла). Может быть, из-за этого плаща и сама Ната показалась Герману какой-то сморщенной, увядшей, чуть ли не старухой.

– Стой…

Она подошла к калитке и впилась в него глазами.

– Спишь с ней?..

Изо рта у нее слегка дохнуло алкоголем. Судя по вопросу, Ната была не слишком хорошо посвящена в дела Маши.

Внешне она мало походила на дочь – вернее, та не походила на нее. Волосы у Наты были светлые, с желтоватым отливом, лицо вытянутое, с выдающимися, почти мужскими скулами, глаза серо-голубые, с легкой ореховой искоркой у самого зрачка. Эти последние поразили Германа: если могут быть глаза, способные выразить страдание всех покинутых женщин на свете, то такими, без сомнения, были глаза Наты.

– Ну и спи себе, – сказала она, не дожидаясь ответа. – Мне ее … (тут Ната ввернула грязное словцо, которое мы не отважимся повторить) не жалко – на то и выросла. Но если обидишь девочку, будешь копать себе глубо-окую яму.

Спокойно отчеканив все это, она повернулась и прошествовала обратно к дому.

– Так это моя работа, – бросил Герман вдогонку.

– Смотри мне, шутник!

Оглянувшись, Ната с улыбкой погрозила ему пальцем, и на секунду что-то молодое и даже кокетливое, как показалось Герману, промелькнуло в ее лице.

3

Вскипятив воду, Герман с трудом донес кастрюлю до кабинки и с немалым риском – не хотелось будить отдыхающих мужиков – втащил ее по лестнице наверх. Холодная вода в бочке уже была, и от смешения образовалась тепленькая мутноватая водица с примесью ржавых хлопьев – субстанция, которая на языке оптимиста Табунщикова называлась «самое то» (накануне он первым опробовал кабинку). Омовение в таком душе, да еще и не в самый жаркий день имело одно неоспоримое преимущество: оно было чрезвычайно быстрым. Это было омовение-блицкриг, упражнение на закалку духа, не позволявшее человеку слишком долго тешить свою бренную плоть. Вероятно, именно в таких кабинках мылись древние спартанцы. Кое-как сполоснувшись, Герман пулей, бумерангом, легким жаворонком выскочил наружу. Фыркая и довольно хохоча (самооценка его после такого геройства значительно поднялась), он молниеносно обтерся полотенцем и натянул на себя развешанные на ветках чистые вещи.

Весь поглощенный мыслями о предстоящей встрече, Герман не сразу заметил, что находится во дворе не один. Лишь минуту спустя, тормоша волосы полотенцем, он поднял глаза и увидел сидящего на заборе вихрастого пацаненка. Упираясь руками в доски, тот слегка покачивал ногами, обутыми в замызганные тряпичные кеды, и с нагловатым прищуром смотрел на Германа. Одет пацаненок был в защитного цвета футболку и широкие болотные штаны вроде охотничьих, с множеством вместительных накладных карманов. Забор отделял бабкин двор от смежного участка, и сначала Герман подумал, что это просто любопытный соседский подросток, которому захотелось посмотреть на приезжих, но пригляделся, и вихры пацаненка показались ему знакомыми.

– Кажется, я догадываюсь, кто ты, – сказал он, вешая полотенце на сук. – Паша, верно?

– Шкет, – представился паренек преувеличенно дерзким голосом.

– Самокритично, – усмехнулся Герман.

Тот пожал плечами, ничуть не обидевшись.

– Нормальное деревенское погоняло. Бывает и хуже.

Маша говорила, что ее «жениху» четырнадцать, но выглядел он, из-за невысокого роста и какого-то слишком уж юного выражения лица, от силы на двенадцать. Глаза у пацаненка были большие, ясные, серые с зеленцой, волосы густые, пепельно-русые, лицо чистое и гладкое, без прыщей, с маленькой детской ямочкой на подбородке. Он был бы даже красив, этот самозваный жених, если бы не оттопыренные уши и щуплое телосложение, из-за которого, должно быть, и получил свое бесславное прозвище.

– Вода ржавая, наверно? – спросил он с гадкой усмешечкой.

– Ну так, чуть-чуть, – ответил Герман, с нарочитым спокойствием собирая грязные вещи.

– И холодная, да? – шкет глумливо подернул плечами.

– Самое то, – соврал Герман.

– Ха-ха! Рассказывай больше! – расхохотался шкет. – Конечно холодная! Ты про законы физики слыхал когда-нибудь, археолог? Ты кипятка сверху налил, а на дне-то холодная была! Она так сразу не перемешивается! Сливать не