Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

Богдановны, незамедлительно его набрал и, сломив вялое сопротивление ее голоса в трубке, пригласил вдову «подышать свежим воздухом». Сопротивление заключалось в хихикающих отговорках и не слишком уверенных ссылках на занятость (при этом Богдановна лихорадочно соображала, что бы такое надеть понаряднее). В назначенный час парочка встретилась у магазина и, совершив необходимый обмен любезностями (снова смешки и басовитые уговоры), отправилась бродить по Чекалину.

Шли они медленно и степенно, как семейная пара, приволакивая за собой густое парфюмное облако, сотканное из ароматов «Шипра» (Табунщиков) и «Белой сирени» (Вера Богдановна). Помимо «Шипра» Табунщиков благоухал еще и шампунем и фиалковым мылом, которым тщательно вымылся перед встречей. К слову, сегодня из-за омовения в бабкином душе произошел небольшой спор. За час перед этим Табунщиков и Герман слегка повздорили, выясняя, кому мыться первым: оба торопились на свидание (Герман, однако же, уступил). Но душ, как ни странно, отчасти и сблизил их – оба чувствовали себя женихами, оба испытывали понятное другому волнение. Был только один нюанс: Табунщиков не знал, на свидание с кем собирается Герман. Он был уверен, что тот присмотрел себе здесь великовозрастную девицу, одну из тех, что ошивались у магазина, накрашенные, как дешевые китайские куклы. Надо заметить, он и сам поглядывал в ту сторону, но исключительно одним глазком, ибо предпочитал все-таки более зрелую красоту.

Если на пути встречалась лужа, Табунщиков со старосветской учтивостью протягивал руку своей спутнице и осторожно ее переводил. Вера Богдановна руку подавала, но всякий раз фыркала как девица: такими галантностями ее отродясь не потчевали. Всего только раз, лет тридцать тому назад, здешний агроном, Никодим Федорович, схватил ее, чтобы перенести через лужу, что и проделал с атлетической легкостью, сжимая вознесенную к небу Веру Богдановну в самых неподобающих местах. Но, во-первых, та лужа была громадных размеров, а во-вторых, на землю ее Никодим Федорович не опустил, а понес к себе в дом, который случился тут же, на пригорке, где повел себя совсем уж возмутительным образом (насилу его потом удалось на себе женить). Мелководные лужицы, через которые ее переводил Табунщиков, напоминали Вере Богдановне об этом незабвенном событии, но смеялась она по другой причине: слишком уж забавляли ее эти старческие ухаживания. Была же она вообще по-девичьи очень смешлива и фыркала поминутно, заливаясь румянцем, который ее очень красил.

– Хорошо выглядите, Вера Богдановна, хочу я заметить, – сообщил Табунщиков с церемонным поклоном, очевидно, заимствовав этот жест у какого-то киношного царского офицера.

– Спасибо, – Вера Богдановна усмехнулась. – Ты, вон… тоже ничего.

На Табунщикове была его единственная сменная, она же парадная одежда – поношенная, пузырящаяся на локтях кремовая рубашка, темно-серые брюки со стрелками, чиненные в неприметном месте, и черные стоптанные полуботинки с вьетнамского рынка, принадлежащие к сорту той неказистой, но чрезвычайно прочной обуви, которая носится годами и которую всегда почему-то так трудно выбросить на свалку. Все это, правда, было заблаговременно выстирано и выглажено (кроме, разумеется, полуботинок). Перед свиданием Табунщиков сбрил свою страшенную бороду, и теперь физиономия его, наполовину красная от загара, наполовину мертвенно-бледная, смотрелась немного комично. Вера Богдановна надела бежевый сарафан, на который по-русски накинула цветастый шерстяной платок, и белые босоножки – очень дешевые, из кожзама, но зато новехонькие (блестящая накладка с названием модной фирмы еще не успела облупиться).

– Экспедиция дело суровое, Вера Богдановна, – вздохнул Табунщиков. – Гардеробы с собой не навозишь.

– И давно вы так колесите-то?

– Десятый год, Вера Богдановна. Десятый год. Учительством в наше время не шибко прокормишься, сами знаете, какие сейчас оклады, репетитор из меня оказался неважный, да и молодежь нынче стала неприятна, дерзка… Вот и подался я… в благородные землекопы.

Табунщиков снова перевел свою спутницу через лужу.

– Так значит, не ищете вы клад-то хазарский? Мужики наши на этот счет очень уж беспокоятся. Думают, конкуренты вы, на добро их законное покушаетесь.

– Это все от безграмотности, Вера Богдановна. Нам ни до клада, ни до крепости дела нет, пускай не беспокоятся. Наше дело шурфы – двести пятьдесят штук, согласно штатному расписанию. А кладоискатели только в кино бывают. Ну и у вас, в Чекалине.

Слова его почти тотчас подтвердились. Из-за угла навстречу им вывернули двое с лопатами на плече – этакие типичные советские выпивохи периода упадка, в той стадии, когда одна порция живительной влаги уже перестает действовать, а другая еще не принята. Что это именно кладоискатели, а не какие-нибудь огородники, догадаться было нетрудно: оба имели тот же обшмыганный, бомжеватый, но при этом крайне самонадеянный вид, что и другие представители этой братии. Поравнявшись с парочкой, один из них оглядел Табунщикова важно и неприветливо – быть может, признал в нем заезжего конкурента. В других обстоятельствах Табунщиков показал бы нахалу кулак, но сейчас был слишком занят своей спутницей и лишь рассеянно поглядел землекопам вослед.

– Поди, тяжело вот так, всё в полях да в разъездах?

– Что ж, работа нелегкая, – согласился Табунщиков. – Да не жалуемся, привыкли. Мужчина – грубый предмет. Нами гвозди заколачивать можно, если только изловчиться.

– Так уж и гвозди, – Вера Богдановна фыркнула. – У нас, вон, тоже археологи раньше бывали. Считай, каждый год, чуть не с детства моего. Иностранцы даже приезжали. Красивые такие, с бородами. Англичане были… Румыны… Эти… как их… поляки, опять же. Да я вам рассказывала. Которые директора нашего умыкнули.

– Вероломный народ! – подхватил Табунщиков. – Никогда у нас с ними не ладилось. Мало им тогда Минин с Пожарским под Москвой всыпали! Вот и сейчас – стакнулись против нас с мировым капиталом, всю границу ракетами обложили…

Табунщиков не был бы собой, если бы не ввернул при случае что-нибудь политическое. Разговор, и без того немного неловкий, тут же сник, и некоторое время парочка шла молча, глубокомысленно созерцая хуторские красоты.

– И все-таки я никак не пойму, Александр Александрович, – жеманно сказала Вера Богдановна. – Зачем это вы меня пригласили? Староваты мы уже с вами… для этого дела.

Застыдившись, она обращалась к Табунщикову на «вы», с прибавлением имени-отчества, но затем вновь возвращалась к фамильярному «ты». К слову, несмотря на якобы непонимание целей прогулки, губы Вера Богдановна накрасила и брови подвела, да и купленные в Жахове белые босоножки уже второй год дожидались именно такого случая.

– Для этого дела никто не староват. В смысле, для любви.

– Для любви-и! – Вера Богдановна рассмеялась. – Ой, не могу! Какая у нас с вами любовь? Для любви молодость нужна, романтика…

– А я вам говорю, что возраст здесь не помеха, – пастырски заметил Табунщиков. – Ибо любовь только зачинается в чреслах, а прорастает в душе и в сердце