Знак ветра - Эдуардо Фернандо Варела

тут ветер-насмешник вырвал у него изо рта так и не зажженную сигарету – и новый порыв унес ее неведомо куда. Разъярившись, Паркер подбросил зажигалку вверх, а когда она падала, на лету поддел ногой и зашагал дальше. Он дошел до самого конца улицы, где уже начиналась степь. У таких поселков, как этот, не бывает определенной формы и четких границ, обычно они представляют собой скопление домов, перемежаемых пустырями и разбросанных без всякого плана и порядка, поэтому там легко заблудиться, почти как в большом городе, поскольку в них не имеется ни центра, ни главной площади, куда стекались бы основные улицы. Паркер немного постоял, потом развернулся, но на первом же повороте задержался и два-три раза посмотрел на часы, как если бы старался подстегнуть движение стрелок, словно приклеенных к циферблату. Правда, не менее клейкой была и сама субстанция, из которой состояло время в подобных местах. В итоге все это вместе – неполадки с мотором, паскудный механик, от которого Паркер теперь зависел, неизбежные разговоры с дальнобойщиками и сам чертов Суккулент – привело его в ужасное настроение. А усугублялись перечисленные неприятности ударами ветра, безнадежно разрушавшими то, что Паркер с таким трудом налаживал внутри себя час за часом и день за днем. И теперь он чувствовал именно полную внутреннюю разлаженность, когда все сдвигалось с надлежащих мест, и все, наполнявшее прежде его жизнь, стало в мгновение ока зыбким, ненадежным и бессмысленным. Вернее, смысл имело лишь одно: надо было поскорее найти подходящую щель, чтобы там спрятаться. Существует форма одиночества, похожая на липкий мох, которым порастают и люди, и все вокруг них, оставляя неистребимые пятна, оно обитает среди таких вот приземистых домишек и на покрытых лужами улицах. Но есть у одиночества и другая форма – это обезумевший ветер, который мчится по россыпи полей, где любая человеческая фигура кажется чем-то чужеродным. Первая форма имеет бесконечные варианты, и такое одиночество всегда ввергало Паркера в черную меланхолию, не оставлявшую хотя бы узкой лазейки для других чувств. Зато вторую форму, наоборот, он воспринимал как порождение природы в чистом виде, и она несла в себе массу ощущений, образов и мелодий, которые глубоко западали в душу.

И тут Паркер заметил, как из-за угла в его сторону сворачивает компания мальчишек. Они шли веселой гурьбой, гогоча и толкаясь. А ему было сейчас просто необходимо обменяться хоть с кем-нибудь парой слов, чтобы перебить неприятный осадок, оставленный разговором с механиком. К тому же дети живут своей жизнью – ничем еще не замутненной и не оскверненной, и с ними можно вести себя без лукавства и запросто, если, конечно, рядом нет взрослых, напичканных избитыми и пошлыми истинами. Он прислонился к стене и ждал, пока ребята подойдут поближе. Их было пятеро или шестеро, все не старше десяти лет, и все лизали круглые яркие леденцы – такие большие, что словно маски закрывали им лица. А еще в руках у каждого было по нескольку воздушных шаров с нарисованными на них веселыми рожицами, и ветер тянул шары на нитках вперед и пригибал почти к самой земле, как если бы они почтительно кланялись. Дети прошли мимо, даже не взглянув на Паркера, и он подумал, что они сейчас похожи на солдат, строем шагающих на параде в честь национального праздника. Он обратился к тому, кто выглядел постарше других. Компания резко притормозила, как если бы ребята только сейчас заметили незнакомца. Паркер поздоровался, но ветер унес его слова в сторону, и вся компания какое-то время стояла молча, вроде бы ожидая, пока следующий порыв вернет уже сказанное обратно, хотя оно успело безвозвратно раствориться в воздухе. Не нарушая прежнего строя, мальчишки пересекли улицу и остановились под противоположной стеной, где было заметно тише, так что их шары перестали качать головами и сразу приняли естественное для них вертикальное положение. Паркер двинулся туда же и снова поздоровался, но компания еще какое-то время взирала на него тупо и безучастно. Видно, встреча с новым человеком не вызвала у них ни малейшего интереса и они думали только о том, как бы поскорее отделаться от него и вернуться к своим ребячьим заботам.

– Послушай, парень, а где здесь у вас остановился цирк? – спросил Паркер того, кто выглядел менее сонным, но его вопрос вроде бы опять куда-то улетел.

Мальчик глянул на Паркера, спрятал леденец в карман и тотчас принялся жевать маисовых голубков, лежавших у него на ладони и почему-то оттуда не разлетавшихся, что разозлило Паркера еще больше. Он с изумлением смотрел на шары, неподвижно застывшие над детскими головами, пока сам он крутился так и сяк, отыскивая подветренное место, и никак не мог разрешить загадку, как получалось, что проклятый ветер все время пакостил исключительно ему одному. В голове у Паркера даже мелькнула абсурдная мысль: а что, если здешние воздушные потоки реагируют лишь на предметы, имеющие плотную консистенцию, то есть способные оказать им сопротивление? А что, если эта земля населена существами, лишенными телесной плотности, и сам Паркер – единственный, кто обладает реальной телесностью? И только поэтому ничто не могло повредить мальчишкам, лишенным субстанции и похожим на фигурки, вырезанные из бумаги по одному трафарету. У них у всех были одинаковые одежда, движения и даже манера лизать леденцы – они крепко держали их в одной руке, пока другая сжимала нитки от шаров. К тому же у них у всех были одинаковые зубы и языки, испачканные сейчас искусственными красителями.

Старший из мальчишек вяло махнул рукой, вроде как прося Паркера посторониться, но тот не понял его жеста и продолжал задавать вопросы:

– Я тебя спросил, где у вас тут цирк. Ты что, глухой?

Но тот продолжал смотреть на чужака как загипнотизированный, слегка кося одним глазом.

– Какой еще цирк? – вдруг подал он голос, как если бы все это время молча обдумывал ответ.

– Ну хорошо, а где ты купил вот это? – указал Паркер на шарик.

– Я его нигде не купил, – ответил мальчик, опять принимаясь за свой леденец.

– Тогда где тебе его подарили?

– Мне его нигде не подарили.

Паркер уже не злился, зато почувствовал, как раздражение, начавшее было звучать в его вопросах, перетекло к нему в ладонь, уже готовую дать наглецу оплеуху.

– Хорошо, где ты его нашел?

– Нигде не нашел.

Паркер еще сильнее повысил голос, и тем не менее никто из детей даже не вздрогнул, словно они были и вправду не настоящими, а нарисованными.

– Я спрашиваю, кто дал тебе этот шарик.

– Мне никто его не