Поминки - Роман Валерьевич Сенчин

же невнятные предания, переходя из поколения в поколение, бытовали и у таджиков: такие же тени знания, такие же смутные призраки былого. Только в их сознании они имели не победную, а трагическую окраску».

Пришло время, камень-желвак взорвался, и оказалось, что русские сто лет назад насильно захватывали тувинские земли, что тувинцы жгли русские деревни и резали население. Давние обиды стали близкими, похороненная вроде бы несправедливость воскресла…

Когда я вернулся в Кызыл в конце девяносто первого, увидел грандиозные перемены. За два года моего отсутствия то, что теперь называют русским миром, почти исчезло. И дальше год за годом остатки его вымывались и вымывались. Теперь Тува в полной мере мононациональный регион. Несколько процентов нетитульных – так называемая статистическая погрешность.

Кто-то пожмет плечами и скажет: «Ну и в чем проблема? В Туве должны жить тувинцы. Логично?» Логично-то логично, но речь о моей родине, о пресловутых могилах предков: прадеда и прабабушки, бабушки, бабушкиных братьев и сестер, моих дядь и тёть, двоюродных, троюродных братьев. Пока остались еще те, кто следит за могилами, но скоро и они или умрут, или уедут.

Чем заняться? Забор или прополка?

Тянет полоть, освобождать ягоду от травы. Двадцать девятое июня, а она только начала краснеть – трава затеняет, да и полива не было. С дождями плохо – наблюдал в интернете, почти не шли в мае–июне.

Но важнее поправить забор. Зайдет корова, и как ее выгнать одному? Будет биться в городьбу – после нее не два пролета придется поднимать, а хрен знает сколько. Или в панике в пруд ринется, а дно там топкое.

Однажды соседский конь там утонул. Не личный, а так называемого сельхозпредприятия. Забрел в трясину, провалился передними ногами, следом мордой. И – всё… Хозяин потом ходил по деревне, мясо за копейки продавал, чтоб хоть отчасти возместить штраф за потерю рабочей силы. Люди покупали. Одни собакам, другие и себе.

Валерка этого соседа звали. Я про него написал рассказ и имя сохранил. Не помню уже, чем руководствовался, то ли хотел соблюсти предельную документальность, то ли намекал на схожесть его судьбы с судьбой моего отца, тоже Валерия. Оба трудолюбивые, отзывчивые, с грандиозными планами, и обоим не везет и не везет. Будто проклятье какое-то…

У моего отца мама была – странно звучит, но многие мужья жен называют мамами, и не только в присутствии детей – она его спасала, поддерживала, принимала волны раздражения, тянула дальше по жизни, не давала совсем пасть духом, а тому Валерке жена другая попалась. Хотя… Хотя если б наша мама попала в деревню не в пятьдесят, а в двадцать с небольшим, да еще с крохотным ребенком… Не знаю. И не хочу фантазировать. Выстраивать другие сюжеты, связанные не с литературными персонажами, а с членами твоей семьи слишком болезненно, да и издевательство какое-то напоминает. Тем более когда твои родные люди прошли дорогу жизни до конца. До кладбища.

Не случился бы наш переезд из Кызыла сюда в самый смутный год девяностых, пережди мы тот парад суверенитета в Туве, переедь позже, когда инфляция ослабла, цены на квартиры взлетели, в Минусинск или Абакан, всё могло бы сложиться иначе. Штамп, конечно, – «всё могло бы сложиться иначе», – но штампами обычно становятся самые точные сочетания слов.

Хотя, когда мы сюда переезжали, деревня выглядела почти идиллически… Нет, не так – когда начали переезжать. Переезд занял больше года – домик этот купили на деньги от продажи гаража в июне девяносто третьего, и в нем поселился я, а родители до следующего лета продавали двухэтажную дачу, трехкомнатную квартиру, искали камазы для перевозки вещей…

Впрочем, и я не жил здесь постоянно – то мотался в Кызыл, то ночевал у сестры в Минусинске (театр, в который она поступила работать, снял ей квартирку), а потом взял и уехал в западном направлении – в сторону Новосибирска, Омска… Какое-то звериное было бегство, попытка спастись от капканов, которых обстоятельства ставили всё больше и больше. Деревня представилась огромным капканом – вот задержишься в ней, и лязгнут стальные зубья. И всё. Навсегда.

Да, ничем я, получается, оказался не лучше сбежавшей жены соседа Валерки. Правда, у той были где-то родители, остался родной дом, а у меня родной дом был выставлен на продажу, знакомые с детства вещи распиханы по мешкам и коробкам. Избушка, в которой предстояло жить, напоминала погреб или, вернее, склеп. (В Питере на Смоленском кладбище я насмотрелся на эти склепы.)

И я побежал. (Этот побег я потом не раз, немного варьируя, описывал в своих текстах. Но вот он снова вспомнился, увиделся, заново, со стыдом и одновременно пониманием, переживается мной. И невозможно от этого отвязаться.) Цели не было. Деньги быстро закончились – я вернулся. В деревню.

Извинялся перед родителями, понимал, как их обжег мой поступок, что они не видят теперь во мне опоры, настоящего помощника. И в то же время они сами выглядели виноватыми, растерянными, сомневающимися, правильно ли поступают с этим переездом. Еще можно было переиграть.

Или это мне сейчас так вспоминается – про виноватость, сомнения, про возможность переиграть?

Да нет, что там было переигрывать… Сестру с ходу взяли в труппу Минусинского театра, она получила главную роль в спектакле «Сотворившая чудо». Была уверенность, что и нам, остальным членам семьи, тоже повезет. Нужно лишь приложить для этого усилия, поскорее перебраться сюда.

Кажется, не было страшнее года, чем девяносто третий. Год назад разрушился Советский Союз, а теперь разрушалась Россия. Суверенитет, который призвал брать Ельцин еще до своего российского президентства, республики стали закреплять документами. Сначала декларациями, а потом и конституциями.

Всю весну и лето в Туве, которую всё чаще стали называть Тыва, обсуждали проект новой конституции – конституции, по сути, независимого государства. А в октябре приняли. Первая статья начиналась так: «Республика Тыва – суверенное демократическое государство в составе Российской Федерации, имеет право на самоопределение и выход из состава Российской Федерации путем всенародного референдума Республики Тыва».

А так как осенью того года Российская Федерация, казалось, дышала на ладан, рубли дешевели буквально ежедневно, в Туве начались митинги с требованием проведения этого самого референдума. В газетах, по телевизору косяком шли материалы, как хорошо и богато жила Тува в годы независимости – в двадцатые – сороковые. Были живы, а некоторые даже бодры и говорливы, те, кто эту независимую Туву помнил. Местные историки, экономисты доказывали – Тува сама себя прокормит, еще и экспортировать будет и мясо, и молоко, и ценную верблюжью шерсть, и кобальт с асбестом, и разные