Поминки - Роман Валерьевич Сенчин

живем в национальной республике. Автономной республике в составе РСФСР. Впрочем, и РСФСР – нынешняя Российская Федерация – редко возникала в разговорах, в телевизоре, радио. Жили в Советском Союзе – этого понимания, казалось, было тогда достаточно.

В Кызыле построили огромное для города в семьдесят тысяч жителей здание музыкально-драматического театра. Были тувинская и русская труппы. И там, и там спектакли по классике или по современным произведениям о советских людях. Не о тувинских и не о русских, а о советских. Единственным на моей памяти исключением стал спектакль по книге местного писателя Анатолия Емельянова «От мира не уйти», где действие происходит в Туве, в верховьях Малого Енисея. Там жили староверы, и актеры изображали, какая дремучая, беспросветная, страшная у них жизнь.

Позже, году в девяносто первом или втором у Емельянова вышла книга «Староверы», где об этих людях было написано уже с откровенной симпатией, даже с некоторой завистью, что вот держатся своей веры из поколения в поколение, не предают, и себя он, коммунист, сравнивал со староверами: тоже не предает дело коммунистической партии… Он, кажется, тогда и умер, сразу после распада СССР и запрета КПСС. Скорее всего, «Староверы» вышли посмертно. (Где-то у нас эта книга была, но искать сейчас бесполезно – часть библиотеки с переезда находится в чулане – в избу всё не влезло.)

Были еще такие спектакли: забитые царским режимом и местными нойонами араты страдают и мучаются, и вот происходит революция, и они с помощью русских ссыльных сбрасывают оковы рабства…

В Туве было местное издательство. Выходили книги на тувинском и русском языках, в том числе и переводы с тувинского на русский и наоборот. Несколько переведенных с тувинского я прочитал. Основная тема опять же: раньше, во времена нойонов, баев, царского правительства (хотя будущая Тува официально не входила в состав Российской империи, была у нее под протекторатом) простым тувинцам плохо жилось, а после революции стало житься хорошо.

То, что Тува до сорок четвертого года была независимым (ну почти, из тех, какие теперь называют «частично признанные») государством, публично почти не упоминали. В городе был – и есть – Стадион имени 5-летия Советской Тувы, построенный к этой годовщине вхождения республики в братскую семью народов, но название с событием, кажется, мало кто ассоциировал, да и название в народе у стадиона другое – «Пятилетка».

Была – наверняка есть и сейчас – филармония. Часто в ней проходили концерты симфонического оркестра, а выступления, например, ансамбля песни и танца «Саяны» случались изредка – его предпочитали возить по Союзу и зарубежью; если и можно было услышать песни на тувинском языке, то в сопровождении баяна и рояля. Народные инструменты считались пережитком прошлого, экзотикой, которую стоит демонстрировать подальше от самой Тувы.

В общем, не поощрялась национальная культура. Ни тувинская, ни русская. Хотя русская всё равно пробивалась – в основном через литературу прошлых веков. Ну куда было деть, например, православие, если им пропитаны многие произведения русских классиков, обязательных для прочтения и в школе, и в вузе? А ламаизм, шаманизм из реальной жизни вытравить удалось – заключили в музейные витрины как следы минувшего, к которому нет возврата…

Православная церквушка на окраине Кызыла существовала и в самые атеистические времена, а вот хурээ или легального шамана – ни одного. Как там у Шукшина: «Как вы относитесь к проблеме шаманизма в отдельных районах Севера? Можно, конечно, сделать вид, что такой проблемы нету».

Ну да, ну да, сделали вид, что нету. А проблема была. Память о шаманах, о ламах сохранялась, обида, что не дают камлать, не дают славить Будду, тлела. И потом вспыхнула пожаром.

В октябре, когда маму положили в больницу, а отец почти не поднимался с дивана, я ел не за обеденным столом, а за письменным в комнате. И смотрел телевизор.

Но сейчас завтракаю на кухне, телевизор выключен – боюсь залипнуть.

Почему-то в деревне очень тянет его смотреть. Может, из-за отсутствия бурной жизни вокруг. Тихо до звона в ушах; если не выходить за ограду, можно неделями не увидеть человека, да пройдясь по улице, тоже не факт, что кого-нибудь встретишь; автомобили мимо нас проезжают редко, поэтому необходимо хотя бы по радио услышать голоса людей, в телевизоре увидеть шевеление жизни. Особенно необходимо, наверное, тем, кто приехал сюда из большого города, где ощущаешь, слышишь это шевеление даже за герметичными стеклопакетами, задернутыми шторами.

И местным надо чувствовать: за пределами сотни-другой их избушек что-то есть. Если посмотреть на деревню в сумерках, то во многих окнах видишь синеватый свет. Люди смотрят телевизор.

Но, может, не только из-за телевизора большую часть времени, если находился в доме, я проводил не на кухне, а в комнате (где, конечно, включал телевизор). Комната, пусть немного, напоминает нашу квартиру в Кызыле. А именно – отцовский кабинет. Там стоял этот письменный стол, основательный, темно-коричневый, а две стены от пола до потолка, как и в кабинете, заслонены стеллажами с книгами.

Комната эта метров семь-восемь квадратных. Не помню, каким был кабинет, мне он казался огромным, хотя, думаю, не сильно превышал размером комнату. Но огромность ему придавали именно книги. Не сдавливали пространство, а расширяли. И всё там казалось надежным – и стеллажи, и стол, и диван, пусть узкий, зато тяжелый, кожаный, и шифоньер в углу, тот самый, что стоит сейчас на кухне, отделяя другой диван, из зала кызылской квартиры, от закутка с рукомойником.

А где тот диван, из кабинета?..

Может, оставили, может, привезли и он не поместился в избушке, сгнил тихонько в сарае под другой не поместившейся мебелью. По сути, часть вещей так и осталась в коробках, мешках, ящиках – одни на чердаке, другие были во времянке, которая однажды выгорела изнутри, третьи в чулане, четвертые в сарае без стен и с давно полопавшимся шифером…

Мне нравилась наша квартира в Кызыле. Или стала нравиться после того, как мы переехали сюда, в крошечный домик? Нет, помню, как я спешил в нее после уроков, как ходил по комнатам, когда был один, представляя себя то этаким владельцем замка, то Фирсом из «Вишневого сада».

Первый этаж, сквер за окнами, три комнаты… Когда мы с сестрой подросли, сделалось тесновато, но вскоре отец освободил кабинет, стал подолгу жить в опустевшей после переезда бабушки и деда избушке на окраине Кызыла. Надо было охранять добро – наступали времена воровства, обнищания, а вернее, желания, какой-то прямо потребности разрушать, ломать. Недаром так часто тогда употребляли слово «пакостить», а потом – «беспредельничать». Многие парни ускоренно