Поминки - Роман Валерьевич Сенчин

в Таллине многие русские живут отдельно от эстонцев. У них свои магазины, свои ресторанчики, парикмахерские (кстати, очень похожие на парикмахерские советского времени), свой театр, свой литературный журнал и культурные мероприятия, свое телевидение, с куда большими советскими традициями, чем наше, российское… Свой маленький русский мир и у тамошних, часто говорящих с некоторым акцентом, давным-давно не бывавших в России русских. Я вот ни слова (кроме воспетого Довлатовым «тере») не знал по-эстонски и ни капли этим не тяготился. А есть местные русские уроженцы, которые и без этого «тере» спокойно – по крайней мере, спокойно в языковом плане – там живут, работают. Может, из-за этой слишком спокойной, удобной, а значит, скучной жизни мы через полгода и вернулись в Россию.

Впрочем, сохранилось ли это «спокойно» теперь, когда Эстония рвет все связи с Россией?

В наших СМИ сообщают, что после двадцать четвертого февраля отношение к русским там изменилось. Но вопрос: к каким? Наверное, к России, а не собственно к русским. Русских-то туда за эти месяцы въехало полно – и из России, и из Украины. И украинцев, которые умеют разговаривать только по-русски. Да, российские телеканалы в Эстонии отключили, а как в бытовом плане? Всё собираюсь написать тамошним знакомым и никак не соберусь. Да и как спрашивать? «Притесняют вас эстонцы?» И вряд ли местные всё мне расскажут…

Да, свой круг, свои круги… Не так давно я прочитал новую вещь Андрея Волоса под названием «Мешалда». Вряд ли это роман в чистом виде, скорее, тоже исповедальное…

С Андреем Германовичем мы давно знакомы, выпивали вместе не раз, разговаривали, бывали вместе в поездках по России и за рубеж; бродили по Пекину, например… Объединяет нас то, что мы родом из национальных республик. Он из союзной, а я из автономной.

Волос родился и вырос в Душанбе – столице Таджикистана. Вернее, Таджикской ССР. И в «Мешалде» много воспоминаний… нет, точнее, тоже анализ прошлого… По существу, то, чем я пытаюсь заниматься сейчас… Я даже скопировал фрагмент, процитировал в своей рецензии на эту вещь. Вот она, эта цитата, в ноутбуке.

«…Позже нашу улицу переименовали, она стала улицей Бехзод. На первый взгляд хрен редьки не слаще. Но все же улица Бехзод была еще хуже улицы Лумумбы, потому что если в связи с Лумумбой у меня возникали ассоциации хотя бы народно-освободительного толка, то новое название не вызывало их вовсе. Мама говорила, что улица названа в честь какого-то таджикского художника. Мама всегда все откуда-то знала, а папа не знал, но мог залезть в энциклопедию и уже тогда бы знал, но я не уверен, что название улицы было достаточным поводом для наведения справок.

Что же касается нашего круга вообще, то в нем и вовсе никому не было дела до таких мелочей: мы жили в русском городе, ничто таджикское нас не интересовало, даже конголезское слово вызывало у нас больший интерес, нежели таджикское. И что Кемаль-ад-Дин Бехзад – персидский художник-миниатюрист пятнадцатого века, и что улица Бехзод – потому что таджикский язык окающий, я узнал позже.

Мне казалось, мы живем в русском городе, но на самом деле, конечно, русским был не город, а наш круг.

При этом – парадокс! – и сам наш русский круг был не совсем русским. Русские составляли в нем подавляющее большинство, это так. Но сюда же входили и татары, и лезгины, и якуты, и табасаранцы, и вообще кто угодно. Я бы не удивился, обнаружив в нашем кругу хоть бы даже чернокожих. Хоть бы того же Патриса Лумумбу.

Лишь таджиков в нем не могло оказаться.

Наш круг был не столько “русским”, сколько “не таджикским”.

И он охватывал такое пространство, что таджикам объективно не оставалось места во вселенной.

Да и кто из них мог бы на это место претендовать? Кто они вообще были? Дворники с метлами? Два зимних истопника в нашей подвальной котельной? Озабоченные прохожие в чапанах и тюбетейках на улице Лахути по дороге к базару? Ну и весь базар, конечно, – там таджики весело покрикивали друг на друга или сидели над своей морковкой, пригорюнившись.

Понятно, что ни дворники, ни истопники, ни базарные торговцы не оказывали на мою жизнь большого влияния.

Но они хотя бы воспринимались отдельными людьми.

Все остальное таджикское было чем-то вроде теста или строительного раствора: ни узнаваемого лица, ни внятного имени.

Эта неразличимая масса оценивалась нашим кругом в целом негативно, но беззлобно: ленивый, как таджик, глупый, как таджик, упрямый, как таджик, еще что-то в том же духе.

Понятно, что таджики платили нам той же монетой, и не худшей чеканки. В их собственном кругу все знакомы, каждого можно окликнуть. Всё свое, родное. А там – там какая-то плотная, вязкая каша: это они, русские.

Стоя на берегу, человек догадывается, что глубины моря полны жизни. Но у него нет и мысли породниться с ней – чужой и, вероятно, опасной.

Между нами не было любви, но и ненависти не стояло».

Ну вот так же и мы жили – раздельно. У меня в школьные годы был один приятель-тувинец – Артур Оксур, да и то потому, что мы с ним до восьмого класса учились вместе.

Еще помню Сашку Куулара из соседнего дома, но он был метисом – от тувинца у него был лишь узкий разрез глаз, а сами глаза голубые. Лет в пятнадцать его посадили за хулиганство и воровство, и он исчез…

Среди приятелей моих родителей тувинцев вспомнить не могу. Коллег – да, но чтобы собирались за столом, вместе отмечали праздники – нет.

Но и раздельность, как оказалось, была зыбкая. Вот дальше у Волоса. Про ненависть:

«Нужно уточнить: к тому времени не стояло. Однако если дворовые стычки выходили из нашего круга, то есть принимали межнациональный характер, то по их завершении мои сверстники, размазывая кровавые сопли или, напротив, торжествуя победу над улепетнувшим врагом, намекали на некие дела давних дней, когда, говоря их языком, Будённый показал зверкам, где раки зимуют: дескать, было бы совсем неплохо что-нибудь похожее повторить, а то уж совсем страх потеряли.

Намеки были туманны: ни мои друзья ничего толком не знали, ни их родители или деды, от которых они это слышали, тоже ни черта не могли объяснить, ведь они и сами руководствовались невнятными слухами. Да и вообще ни о чем таком нельзя было узнать определенно, ибо это была одна из глубоко погребенных и строго охраняемых советских тайн, многочисленность коих вовсе не предполагала небрежения по отношению к какой-нибудь из них.

Столь