Поминки - Роман Валерьевич Сенчин

Я не очень-то любил озорничать, хулиганить. То ли не оказалось этого, заложенного природой во многих представителях мужского пола инстинкта, то ли родители воспитали не так, как многих. Впрочем, послушным я не был, но и в разных проказах почти не участвовал. А когда нескольких моих друзей отправили на зону для несовершеннолетних – так называемую малолетку – за разорение дач (именно разорение: били стекла, банки с солениями в подполах, ломали мебель), большую часть времени стал проводить дома. В кабинете. Отец же в избушке сколотил себе большой, чуть покатый стол, но почти не писал – силы и время уходили на грядки, на кроликов, на, как я понял позже, не кончающиеся дела по хозяйству. Жизнь в доме на земле, даже если дом вполне благоустроенный, совсем не та, что жизнь в квартире. Земля сама вытаскивает из дома: нет грядок – заботься хотя бы о газоне, подмети, прибей, подкрась.

Хм, да и какие газоны на участках у простых русских людей? Я же говорил: новые соседи хотели эти самые газоны, а получились грядки…

С детства я знал, что в Кызыле не буду жить. После школы сразу уеду. И цель была – Ленинград. Опять же с детства я им буквально бредил и грезил. Собирал фотографии, репродукции картин с видами города, не мог оторваться от фильмов, где действие происходит в Ленинграде, или императорском Санкт-Петербурге, или послереволюционном Петрограде. Любил заочно, а потом и увидев, потрогав, и Дворцовую площадь, и слепые дворцы-колодцы. Учил наизусть не те стихи, какие задавали на уроках литературы, а те, что были о городе моей мечты.

Да, я люблю его, громадный, гордый град,

Но не за то, за что другие…

Лет в тринадцать узнал о ленинградском роке. Стал искать в нашем, находящемся в стороне от всего нового, закрытом от большого мира хребтами Саянских гор Кызыле записи этого самого рока. Кое-что находил, в том числе, как узнал потом, раритеты вроде альбома «Все братья – сестры». И когда никого не было в квартире, я вместе с Гребенщиковым* задумчиво-печально тянул: «Но пески Петербурга заносят нас и следы наших древних рук…» Или на пару с Цоем радостно-звонко сообщал стенам, книгам, шифоньеру, своему прыгающему в зеркале отражению: «Видели ночь, гуляли всю ночь до утра-а!»

На летних каникулах, да и на осенних с весенними, школа часто устраивала поездки куда-нибудь. Не бесплатно, конечно, но со скидками. То в Шушенское, которое от Кызыла в трех сотнях километров, собирали группы, то в Алма-Ату, в Иркутск, Ленинград. Я просился у родителей в Ленинград, подкапливал деньги. Зачем мне Алма-Ата, зачем Иркутск, зачем в очередной раз в Шушенское, если есть Ленинград?..

Я застал еще открытый «Сайгон», толкущихся (слово «тусующихся» тогда не знал) возле него хиппанов, панков, прочих неформалов; ходил на концерты в рок-клуб, просто гулял по городу один, а не в стаде экскурсантов. Сопровождавшие нас учительницы потом жаловались родителям: совсем никакой дисциплины!..

После десятого класса (а теперь надо уточнять, что до восемьдесят девятого года включительно была десятилетка) я провалил первый же экзамен в Новосибирский университет – уже и не помню, на какой факультет по настоянию родителей поступал, – и уехал в Ленинград учиться на штукатура-облицовщика-плиточника. Через три с половиной месяца загремел в армию. В декабре девяносто первого дембельнулся и приехал домой. Тогда было уже не до города мечты – рушились не только мечты, но и сама реальность.

Вообще-то всё это я уже описал и в книге «Нубук», и в книге «Лед под ногами», и, опосредованно, в «Дожде в Париже», в десятках рассказов и повестей… Я писал для того, чтобы воспоминания стали не такими острыми, потери и ошибки не такими болезненными. И это помогало. До недавних пор. До смерти родителей и двадцать четвертого февраля. Потом те воспоминания, что, казалось, были надежно заключены в шкатулки книг, оформлены и упорядочены, стали вырываться, шкатулки лопаться. И нужно опять перебирать воспоминания, переоценивать.

Да и не воспоминания это в чистом виде, а – не люблю это слово – размышления. Анализ (еще одно ужасное, но точное слово) прошлого. Прошлого моей теперь уже довольно долгой жизни, прошлого нашей семьи, страны, народа… В другом тексте я вложил бы такой пафосный пассаж в уста персонажа, пусть бы даже носящего мои имя и фамилию, а тут говорю сам. Сам от себя. Не стесняюсь, не ухмыляюсь. Да, страны, да, народа.

В восемьдесят девятом другая страна, правопреемницей которой стала наша (и та была наша, а теперь многие куски ее нам, оказавшимся жителями правопреемницы, недоступны, от нас наглухо отгородились), тоже потрескивала. Еще не очень пугающе. Потрескивала и Тува. Как камень-желвак, который долго разогревается, накаляется в костре, а потом взрывается так, что всё костровище – в разные стороны.

В сентябре я уезжал в Ленинград из одного Кызыла, а через два года и два с половиной месяца вернулся в другой.

Да, и в восемьдесят девятом в некоторые районы республики русским (а также украинцам, армянам, евреям, прочим немонголоидам) лучше было не соваться. Но в Кызыле межнациональной напряженности почти не чувствовалось. Впрочем, и тувинцев в столице Тувы жило очень мало.

Можно приводить проценты – у меня в статьях они есть, но здесь лучше без них. Скажу так: из пятнадцати школ в городе были две так называемые школы для дураков и только одна национальная, в остальных школах из двадцати пяти-тридцати учеников всего два-три тувинских. Получить от русских пацанов из соседнего квартала было куда проще, чем от приехавших из районов тувинцев.

В общем, до отъезда в Ленинград я был уверен, что жил в городе хотя и с тюркским названием, окруженном азиатскими голыми горами, но по языку русском, а по культуре советском со слабой примесью тувинского колорита…

Мама, прочитав мою книгу «Дождь в Париже», где в основном о Кызыле, а не о Париже, похвалила, сказала, что многое очень точно описано, что поплакала над некоторыми эпизодами, а потом сделала важное замечание: «Плохо, что тувинцев у тебя нет совсем. Только упоминаются». Я, помню, согласился: да, это ошибка, и, может, если будет переиздание, дополню, впишу. А потом, поворошив в памяти тогдашнюю – в восьмидесятые, да и в начале девяностых – жизнь свою и своего круга, увидел: а тувинцев в нашем круге, в общем-то, и не было.

Вскоре после издания «Дождя…», осенью восемнадцатого, мы с женой уехали в Таллин. Ей предложили там работу. И я заметил: