Ведьма Запада мертва - Кахо Насики

Бабушка в это время вынесла на задний двор большой таз и собиралась заняться стиркой. Увидев, как я бегу к ней с перекошенным лицом, она на миг будто удивилась, но сразу же вернула свое обычное спокойное выражение лица и сказала:

— Май, принеси, пожалуйста, со стола на кухне скатерть и кухонные полотенца.

И в ту же секунду я поняла, что никак не смогу рассказать бабушке о том, что только что увидела. Это было слишком чуждо всему здесь. Да и говорить о тех журналах мне абсолютно не хотелось. Поэтому я молча пошла на кухню и принесла то, что она просила. Я просто не знала, что еще можно сделать.

Бабушка тем временем кипятила воду в большом котле. Сказав «спасибо», она взяла у меня белье, положила его вместе с мылом в кипяток и начала вываривать.

— Май, постирай, пожалуйста, простыни ногами в тазу. Нужно хорошенько на них потоптаться.

Я все так же молча сняла обувь, забралась босыми ногами в таз и принялась топтать мокрую ткань. Холодная вода приятно плескалась вокруг щиколоток. Чем дольше я топталась, тем больше поднималась грязь и вода понемногу мутнела. Я усердно мяла ткань ногами. Мне хотелось продолжать так вечно.

— Вот так, Май, очень хорошо. Молодец, молодец. А теперь, пожалуй, пора слить эту воду и перейти к полосканию.

Я вылезла из таза и вылила мыльную воду. Бабушка снова наполнила таз свежей холодной водой. На этот раз я топталась, будто выдавливая из ткани всю пену. Вода красиво блестела на солнце.

Когда с полосканием было покончено, мы с бабушкой взялись за простыню с двух концов и стали выкручивать ее в разные стороны. Воды вытекло на удивление много. Потом мы снова расправили простыню, встряхнули, хорошенько разгладили ткань руками и принялись хлопать по ней, чтобы ушли складки. После этого бабушка бережно расстелила простыню поверх кустов лаванды.

— А она не испачкается?

— Нет, я только что полила лаванду сверху, так что все чисто. Зато простыня пропитается лавандовым запахом, и спать на ней будет особенно приятно.

Полотенца и тряпки, которые кипятились в большом котле, стали удивительно белыми. Мы полоскали их в холодной воде, отжимали по одной и развешивали на веревке, протянутой через сад.

Я так усердно топтала белье в тазу, что к тому времени, когда стирка наконец закончилась, немного устала.

— А здесь что, нет стиральной машины?

— Раньше была. Но после того как я осталась одна, я почти перестала ею пользоваться, и она взяла и сломалась.

Бабушка сказала это с таким печальным видом и в то же время так невозмутимо, что я невольно рассмеялась. Будто внутри у меня сразу что-то отпустило. После обеда я снова пошла на то солнечное место на холме за домом, которое нашла вчера. Села на пень и просто сидела там, ничего не делая. На молодую сосну передо мной прилетела стайка синиц — больших, пухлых, длиннохвостых. Они немного почирикали и улетели — вокруг стало тихо.

Я подняла с земли сухой лист и положила его на ладонь. И этот свет в лесу, и мягкий шорох сухих листьев, и молодые деревца, окружавшие меня со всех сторон, будто охраняя, — все это я любила всем сердцем. Просто сидеть здесь уже было для меня счастьем. Я наслаждалась каждой минутой. Даже воздух, которым я дышала, казался сладким на вкус. И то утреннее потрясение здесь уже представлялось чем-то почти нереальным.

Так я сидела довольно долго, а потом, вдруг вспомнив, что после обеда у меня в планах было заняться учебой, вскочила, глубоко вдохнула свежий воздух и побежала к дому.

На следующее утро за завтраком бабушка вдруг, как будто что-то затеяв, сказала:

— Май, ты тоже можешь устроить себе грядку. Где захочешь.

Я сначала даже не поняла, о чем она, и только растерянно уставилась на нее.

— Выбери в саду или на холме любое место, какое тебе нравится. И я отдам его тебе.

Рука, в которой я уже подносила ко рту хлеб, так и застыла в воздухе. Это был такой неожиданный подарок, что у меня от радости чуть не перехватило дыхание.

— Правда… где угодно? — тихо спросила я, словно боялась, что удача сейчас ускользнет.

— Где угодно. Кроме места, где похоронен Блэки, — кивнула бабушка.

И в тот же миг моя душа будто вылетела из тела и вихрем понеслась по саду и холмам, выискивая место. Но потом я сразу поняла.

— Бабушка, я решила. У меня есть самое любимое место.

— Уже? Ну что ж, потом пойдем туда. Но сначала доедай.

О завтраке я уже не могла думать, но послушно все доела. Отнесла посуду на кухню и вымыла не только свою, но и бабушкину и тщательно вытерла все большой тряпкой размером примерно с обычное полотенце.

У бабушки все кухонные полотенца были большими. Закончив, я убрала посуду на полку, потом постирала тряпку, отжала ее, расправила, несколько раз встряхнула и повесила сушиться на крючок снаружи, у кухонной двери. А еще я не забыла полить тот самый сорняк, похожий на незабудку, который рос между дверями, — я решила, что буду поливать его каждое утро. Это было одно из тех дел, которые я внесла в свой список обязательных.

Бабушка в это время ловко подрезала слишком разросшийся шалфей в заднем саду и складывала ветки в корзину, сплетенную из акебии. В другой корзине уже лежала целая гора мяты, которую, видно, она успела собрать еще до завтрака. От свежего, терпкого запаха мяты и шалфея кружилась голова.

На очаге сбоку уже закипала вода.

— Май, принеси, пожалуйста, все кастрюли и миски, какие есть в доме.

Я, как мне и было велено, вошла в кухню, сложила, сколько смогла, одну в другую кастрюли и миски и вынесла их во двор.

— Спасибо. Расставь их на земле.

Когда я это сделала, бабушка стала по очереди раскладывать в них листья мяты и шалфея, а сверху заливать кипятком.

— Ну вот, готово. Когда вернемся, у нас будет мятный и шалфейный настой. Пойдем.

Бабушка улыбнулась, будто слегка торопя меня.

Пока мы шли по тропинке в сторону холма за домом, я немного тревожно спросила:

— Но бабушка… а зачем нам столько настоя? Это для моего лекарства?

— Хи-хи, нет. Все это будут пить мой сад и огород. Это средство от насекомых.

— Вот как…

Когда мы дошли до курятника, бабушка вдруг остановилась.

— Май, ты знаешь, как называется эта трава?

Она указала на одинокий кустик, крепко вросший в землю перед курятником.

— Не знаю. А