Люди из Бильбао рождаются где захотят - Мария Ларреа

Дома у нас на стенах висели ружья, сабли, кинжалы, и я привыкла к оружию. Но в тот момент сотой демонстрации доминирования через насилие я открыла для себя новый предмет из арсенала — револьвер. Жара превратила асфальт в податливый пластилин, здания барона Османа накренились и слились в жидкое серое тесто. У меня болели уши и живот. Свист не прекращался еще несколько дней. Я так и не узнала, что выиграл отец, попав в то колесо, но на следующий день мы поехали в отпуск в самом лучшем расположении духа.

Каждое лето мы ездили в Бильбао. Восемь часов тряслись в вагоне для курящих от Аустерлицкого вокзала до Испании. Облако пепла оседало на Скруджа Макдака, Микки и Дональда. Мы высаживались в Ируне, пересекали границу под наблюдением guardia civil[22], одетой в форму цвета гусиного дерьма. Уже задолго до своего десятилетия я чувствовала себя виновной в чем-то, стоя в очередях на таможне. Всю жизнь это ощущение будет преследовать меня у выходов из крупных торговых центров, на контроле в аэропортах, при виде полицейских, профессоров, контролеров и директоров.

В Бильбао я наблюдала за отцом: казалось, будто передо мной предстала кинозвезда. Он носил свои лучшие поло, новые рубашки «Лакост», карманы пухли от банкнот — сотни франков, обменянные на тысячи песет. Год работы перевоплощался в рестораны, говяжьи ребрышки, мороженое и подарки. Там мы жили словно богачи, но вся округа смеялась над нами, поскольку видела в нас лишь pijos, franchutes — буржуев, лягушатников. Чужаков. Я чувствовала, как меня воспринимают другие ребята: кроме возраста, у нас не было ничего общего. Я хотела быть испанкой, как они, но получалось скверно. Они критиковали мой акцент, глядели свысока, и мне приходилось проявлять изобретательность. Чтобы обзавестись друзьями, я щедро заваливала компанию местных детишек мармеладками, чипсами и давала на время свой «Геймбой» любому, кто пожелает. Все время я проводила на улице и была одинаково счастлива и на пустырях, усыпанных использованными шприцами, и в скромных огородах престарелых кошатниц. С загорелыми, словно сосиски, ногами я забиралась на заднее сиденье велосипеда к мальчишкам, и сердце простушки бешено колотилось. Что же до моей матери, она жила своей жизнью и хлопала ресницами, накрашенными синей тушью: больше никаких хлопот. Уборщица на глазах превращалась в современную женщину.

Отец часто заставлял меня сопровождать его по всему городу. Целый день мы шагали по улицам Бильбао. Он приводил меня в политически ангажированные бары — его личный храм. У него была одна религия — «Страна Басков и свобода». Он верил исключительно в независимость родной страны, в победу, добытую оружием, бомбами и взятием заложников. Каждое лето он покупал по пропагандистской футболке каждому члену нашей жалкой банды. L, м и xs с зелено-красно-белым флагом. «Euskadi Та Askatasuna». Свободу Стране Басков. Будучи ребенком франкистской эпохи, он не говорил на родном диалекте, но поощрял насилие и восстание. Он перечислял мне имена членов семьи, которыми особенно гордился, — единственное доказательство его происхождения. Мать привозила благочестивые изображения и колбаски в вакуумной упаковке, в то время как отец — сепаратистский мерч. Словно мантру, он повторял: «Страна Басков для басков», — он, эмигрант в Париже, распивающий бордо в греческом ресторане, которым заведовали египтяне. Он стремился укоренить во мне эту гордость принадлежности:

— Ты из басков, ты не испанка. Ты родилась здесь.

Первый ребенок баскской семьи, даже эмигрантской, должен был появиться на свет в этих краях, поэтому я родилась в Бильбао. Чтобы почтить традицию. То есть мать с отцом специально приехали сюда в ноябре тысяча девятьсот семьдесят девятого года.

В мое десятое лето он таскал меня по городу без устали. У нас было всего четыре недели оплачиваемого отпуска на то, чтобы я запомнила семейную колыбель.

Хождение кругами до изнеможения. От меня требовалось вызубрить наизусть названия улиц Бильбао. Рука об руку с отцом, я наблюдала за покачиваниями его татуировки: каждый раз, когда он указывал на высокое здание, она взмывала ввысь: здесь ты родилась. Мне было глубоко плевать, но живот почему-то скручивало при виде кирпичной горы, о которой он говорил. Родильный дом давно переехал. В том здании больше не было младенцев, но на первом этаже все еще располагался кабак, как это часто случается в подобных городах с тысячами барных стоек и бесчисленными кафе, где можно сыграть на игровом автомате, поедая пышную и сочащуюся тортилью. В тот раз я горбилась чуть сильнее, пытаясь утихомирить разболевшийся живот. Борясь с мучением, я, словно Санчо Панса, продолжала шагать по городу рядом с отцом Дон Кихотом до следующей остановки — школы Милосердия. Мы стояли перед внушительным устрашающим зданием. Пройдясь по саду Из мрачной сказки, повернув у четырехуровневого фонтана и ивы, мы просачивались внутрь. По коридорам в инвалидных колясках или на ходунках разъезжали старики, а монахини в белом бродили, словно призраки. Пансион превратился в дом престарелых. От горького запаха выделений, исходящего от умирающих людей, сжималось горло. Вдруг отец замер, взглянул на одну одряхлевшую монахиню и подошел к ней.

— Сестра Анжела?

Женщина с прозрачными волосами и кожей посмотрела на него:

— Хулиан? Как такое может быть?

Он встретился с той, которая выгнала его после тяжелейшего богохульства, произнесенного в трапезной несколько десятилетий назад. Он ничуть не злился: волнение охватило обоих героев тех событий, переживших многое за прошедшие годы. На моих глазах сестра просила прощения у отца, а тот снова превратился в мальчика. Растроганный, хрупкий, он обнял эту травинку Господню.

И свершилось милосердие.

Перед отъездом во Францию мы всегда навещали мою бабушку по папиной линии — толстую женщину с короткими волосами и жабьим лицом. Каждый раз мы привозили ей крошечную Эйфелеву башню и килограмм персиков. Она пожирала любимые фрукты с жадностью, вызывавшей у меня отвращение: перезрелая мякоть текла сквозь унизанные перстнями пальцы. Когда отец на нее смотрел, в его глазах читались остатки ненависти. Эта обязательная остановка — одновременно печальный и тошнотворный этап — знаменовала конец отпуска. Мы уезжали из Бильбао, где были немного богаче и счастливее, чем за весь прошедший год. В последний летний рубеж я напоминала себе, что принадлежу этой семье: нужно остерегаться пирожных, иначе разжирею, как она, и паду жертвой генетики и наследственности. Я обещала себе умерить аппетит, чтобы не обзавестись такими же лоснящимися складками и прерывистым дыханием, словно у собаки в период течки.

В то же лето на обратном пути я почувствовала, будто лезвие пронзает внутренности. Ох, у малышки слабое