Побег на Крайний Север - Валерий Павлович Лаврусь

– Спрашиваю: «Чего на площадку-то не сел?» – продолжил Славка. – Он: «А там песок! А пылезащитников у меня нет! Не выдали!» Вот такие они орлы… вертолётчики эти. – И Славка опять откинулся на полог. – Золевский! Спишь?

– Нет.

– Как думаешь, будет вертолёт сегодня?

– А хрен его знает! Сейчас вот так полежим-полежим и п-пойдём палатку ставить.

Игорь и Буран хрустели. Пёс не переживал, будет сегодня вертолёт или не будет, он лежал рядом с хозяином, его угощали любимым печеньем, а остальное ему было до лампочки.

И всё-таки в тот день за ними прилетели.

К часу дня на горизонте показался Ми–6, и поначалу они на него даже не взглянули. Какой чудак будет посылать «грузовик» за экологами-геологами куда-то в таркосалинские болота? Но с приближением характерного свиста пятнадцатиметровых лопастей воздушного гиганта их уверенность, что таких чудаков нет, таяла. Когда вертолёт завис над ними, размётывая незакреплённые вещи, они кинулись одеваться и собирать.

Садиться и грузиться в такие огромные вертолёты трудно, особенно с болота. Помог экипаж, его в Ми–6 аж пять человек – у них даже штурман есть. Про него сами вертолётчики сочинили стишок: «Ручки вместе, ножки вместе – получаю тыщу двести».

В Тарко-Сале их встречал Гришка. Подогнал уазик прямо на поле вертодрома, помог загрузиться. Перед тем как тронуться, заглянул в салон:

– У меня два вопроса: как Буран и как у Шурки рука?

Шурка разбинтовал, глянул – совсем уже поджила.

– Смотри, – показал он Гришке.

– Поехали. Буран, я и сам вижу, хорошо…

– Люди забыли эту истину – сказал Лис. – Но ты не должен её забывать. Мы всегда будем в ответе за тех, кого приручили. И ты отвечаешь за свою розу…

– Я отвечаю за свою розу… – повторил Маленький принц, чтобы хорошенько это запомнить.

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц»

Интермедия. Ваня

Полгода после переезда в Северный Шурка жил у старшего брата. Ярослав взял его в семью… третьим ребёнком. Даже раскладушку Шурке поставили в детской комнате, где на двухъярусной кровати спали его племянники: Славка (Ярослав-второй) одиннадцати и тёзка Сашка двенадцати лет.

Но бесконечно так продолжаться не могло. Жил Шурка без прописки, а значит, без талонов на сигареты, водку, масло и сахар. Последние два пункта стали головной болью для жены Ярослава, Инны. Семья большая, и лишний рот без талонов – проблема для хозяйки. Времена тогда были такие – невесёлые.

Осознав сложность ситуации, Шурка вытребовал себе жилплощадь в общежитии. Метил на комнату Марчука, но Игорь завис в ней на неопределённое время. И в начале ноября Ребров вселился в восьмиэтажку, в комнату, где уже жили двое: татарин Ильдар и чуваш Иван.

Чем занимался Ильдар – никто не знал. Вроде бизнесом. Тогда было модно «заниматься бизнесом», и это могло означать всё что угодно. Вёл себя «бизнесмен» вызывающе: кроме бизнеса тогда в моду входил татарский сепаратизм, и у Шурки с Ильдаром из-за этого были отдельные проблемы. Хорошо, что Ильдар в общежитии появлялся редко, жил у своей подруги.

Другое дело – Ваня. Простой рабочий парень, водитель «лаптёжника»[2]. Шурка познакомился с ним, ещё когда приходил смотреть комнату. Разговаривал Иван с акцентом, как потом Шурка выяснил: родом сосед из деревни – крепкий, неуклюжий, весь какой-то похожий на медведя.

Первые встречи, пока Шурка только перевозил вещи, Ваня держался насторожённо. Никуда не сдался ему в простом рабочем общежитии очкарик и интеллигент Шурка. И Ваня всё не мог выстроить линию общения.

В день заселения Ребров пришёл поздно, часов в девять. Ваня с товарищем сидели за столом и выпивали. Шурка поздоровался, сходил в ванную умылся, разделся и собрался спать. Ваня предложил выпить, мол, не по-людски, надо бы посидеть, познакомиться. Но у Шурки настроения не было, он без обиняков так и сказал: «Вернулся с полевых, сил нет…» Лёг и тут же задремал.

Проснулся оттого, что Ваня несколько раз не по-доброму помянул его имя:

– Вот… б… ь, заселили очкарика… б… ь, пить он с нами не шелает… разговаривать не шелает… как же, интелликенция! – Ваня говорил глумливым голосом, собутыльник гаденько подхихикивал.

Шурка повернулся в их сторону, глянул на стол, там стояли початая бутылка водки и два стакана, наполненных на треть. Значит, пока он дремал, успели ещё сбегать. В восьмиэтажном общежитии была куча точек, где можно было разжиться водкой в любое время суток.

– Ну и чё надо? – спокойно поинтересовался Шурка.

– Да так… стрёмно… Нет пы путылочку принёс тля знакомства или хоть пы выпил за компанию, – гнул свою линию Ваня.

Шурка вздохнул, скинул с себя одеяло, поднялся и подошёл к столу. Взял с полки стакан, дунул в него, поставил, взял бутылку и, не глядя на Ваню и его друга, налил полный. Поставил бутылку, поднял стакан на уровень груди, вдохнул-выдохнул и, не отрываясь, выпил до дна. Последние глотки дались с трудом, но Шурка задавил тошноту. Поставив стакан, он взял кусок хлеба, занюхал, куснул, положил на стол и, жуя, отправился к себе в кровать.

– Ни х… себе! – оценил Ванин друг.

– Шурка, ты кте так пить научился? – Обалдевший Ваня рассматривал пустой стакан.

– В авиационном, – присев на кровать, доложил Шурка, – на радиотехническом. А теперь, мужики, всё! Спать хочу. Бутылку за знакомство принесу завтра. Договорились?

– Пес пазара. – Ваня сгрёб всё со стола и ушёл с товарищем квасить в другое место.

Так – классически, по-шолоховски – Шурка познакомился с Ваней.

Но друзьями они стали позже.

Уже в середине декабря, Шурка вернулся из Тюмени, из Центральной партии, вернулся и после пятидневного отсутствия застал Ваню в совершенно безнадёжном состоянии.

Ваня тогда не работал… И женщины у Вани не было… А русский мужик, даже если он чуваш, когда у него нет бабы и работы, – пьёт. И потому все пять дней Ваня пил, не просыхая. И допился до того, что, когда Шурка вошёл, удивился: откуда это Ребров так поздно?

Шурка переспросил, в каком смысле?

«Ну как же, сейчас ведь три часа ночи!» – бредил наяву Ваня.

В декабре, конечно, темнеет рано, но на три часа ночи ситуация явно не тянула. Шурка присмотрелся: красные глаза, одутловатое лицо, растрескавшиеся губы, и ещё, хотя Ваня лежал под одеялом, его била крупная дрожь.

– Давно бухаем?

– Как… ты… уехал, – икающим голосом признался Ваня.

– Ясно. Чего-нибудь жрал?

На столе стояла пустая консервная банка, валялся засохший кусок хлеба и