Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

поднял лицо навстречу солнцу – и впервые задал себе простой вопрос: почему он так себя повел при виде Аркаши? Почему сделал вид, что они незнакомы? Не перед стасянами же, в самом деле, стреманулся – кто они вообще такие?!

Ответ вдруг появился в его мыслях полностью сформированным.

А потому что он, Саша, теперь – никто.

В прошлом году, когда он вслед за братом сбежал из Новошахтинска и с ходу попал в замес с бандитами, мусорами и этой подземной чертовней из Танаиса, Саша сам не заметил, как подружился с тремя нескладными, несчастными, поломанными пацанами – Новеньким, Пухом и Крюгером.

Он, Саша, был умным парнем. Не по-книжному начитанным и не по-уличному хитрожопым – а именно умным.

Он долго гнал от себя только что обрушившееся понимание: для этих троих он был – защитником.

(То, что никого ни от чего он в итоге не защитил, – другой вопрос.)

Старшим братом, которого ни у кого из троих друзей не было (и которого, по большому счету, не было и у самого Саши). Для Аркаши, Степы и Вити он был тем, кем для него не стал Леха.

А теперь он стал для них тем, кем оплывший бухающий Леха стал для него: чужим человеком.

Шаман забыл, когда в последний раз серьезно тренировался. Забыл, когда в ушах не зудели стасяны. Забыл, как быть собой, – тогдашним, из прошлой осени.

Именно поэтому он не смог посмотреть Пуху в глаза.

И вряд ли когда-нибудь теперь сможет.

– Унучок!

Он вынырнул из своих мыслей, заморгал, заоглядывался.

– Унучок, – повторила бабка с соседней скамейки. – Бабуле подмогни.

Всё еще не понимая, что от него хотят, Саша издал вежливый вопросительный звук.

– Та мне поссать бы, – сообщила бабка. – С дитем побудь.

– Мне идти надо, – ответил Шаман, которому эта затея сразу не понравилась.

Начал было вставать, но бабка просительно залопотала, заохала…

Сжалился.

– Ну давайте, ладно. Быстрее только.

Бабка подкатила к нему коляску и пошла почему-то не в сторону общественных туалетов, а под арку пешеходного моста – буквально на расстоянии пяти шагов от деревянного бегемота.

Шаман скривился, отругал себя за излишнюю покладистость и резко отвернулся.

Из арки пакостно зажурчало.

Саша качнул коляску – и вдруг сообразил, что за последние полчаса ребенок не издал ни единого звука.

– Потерпи, унучок, – сказали из арки. – Маленько осталось.

Шаман заглянул в коляску.

В ней в гнезде из веток, проволоки, обрывков старых газет и еще какой-то дряни лежала грязная пластмассовая кукла с оплавленными дырами на месте глаз.

14

– Нет, Софа, ты только полюбуйся, – грохотал Натан Худородов. – Нет, послушай, послушай, оторвись от своих бумажек! На Северном Кавказе крепнут сепаратистские настроения – а мы с тобой и с ребенком живем в самых что ни на есть воротах упомянутого Кавказа! Когда страна начнет разваливаться на части – а ждать этого осталось недолго, – мы будем одними из первых жертв этой чудовищной геополитической катастрофы!

Пух очень сильно скучал по собственной комнате и по игривым болгарским комиксам, которые при переезде куда-то потерялись (на самом деле, их обнаружили и вполне осознанно «потеряли» родители), но давно уже понял, что тонкая дверь и смежная с гостиной стена ничего бы не изменили. Отставной профессор громко полемизировал с телевизором, ругательски ругал газетные публикации, названивал по телефону бывшим, видимо, коллегам, – по наблюдениям Пуха, эти звонки становились всё короче, зато после них отец бесновался всё дольше и громче. «Подонки! Соглашатели! Холуи!» – неслось из коридора, где находился телефон.

Сразу после возвращения из школы Аркаша шел на кухню, где делал уроки, читал и считал часы до возвращения мамы с работы; в последнее время, правда, в присутствии аудитории папа распалялся еще сильнее.

– Значит, Софа, я прошу внимания. Я не могу больше спокойно терпеть сложившееся положение вещей. Ты поняла меня?! Не могу и не стану!

Аркаша навострил уши и понадеялся, что отец принял какое-нибудь радикальное решение. Например, переехать в Москву и начать всё сначала.

Желательно, без семьи.

Софья Николаевна не отвечала: дела в компании «СБД» шли так бурно, что мама начала приносить домой пухлые папки с документами и до поздней ночи перепроверять их с большим калькулятором.

– И не отговаривай меня! Я принял решение, я в семье мужчина!

Пух был настолько заинтригован, что даже не донес до рта кусочек «сникерса», положил обратно в блюдце. Поскольку какие-никакие деньги у Худородовых завелись, а ежевечерние семейные ужины, наоборот, почти сошли на нет, Софья Николаевна начала выдавать ему карманные деньги на обеды и перекусы. Распоряжался ими Аркаша следующим образом: шел на стихийный рынок у ЦГБ (с недавних пор обходя «полтинник» по широкой дуге – аж через дворы на другой стороне Текучёва) и покупал шоколадные батончики. «Марсы», «Сникерсы» и «Баунти» были дорогущими; выданных мамой купюр впритык хватало на две шоколадки. Одну из них Пух съедал тут же, на месте; вторую нес домой, разрезал на пять-шесть квадратиков – и смаковал с чаем, растягивая удовольствие на час-два.

– Я напишу открытое письмо в редакции всех крупнейших газет! – объявил за стеной отец. – Не в наши региональные, я прошу прощения, подтирки, а в серьезные издания: «Аргументы и факты», «Известия», в «Общую газету», в конце концов!

Аркаша на кухне громко фыркнул – и сразу испугался, что его услышат родители. Но нет: отставной профессор был поглощен эпохальностью принятого решения, а мама давно (Аркаша подозревал, что еще до его рождения) научилась полностью отключаться от присутствия рядом Натана Борисовича.

– Я им всем, лишенцам, разъясню, – громыхал отец. – Принесу, как Прометей, свет истины! Пусть и ценой своей карьеры; пусть и ценой, если надо, моей свободы и жизни!

Аркаша прожевал предпоследний квадратик «сникерса» и глотнул из красной кружки с белыми кружочками. Чай давно остыл, но Пуху почему-то больше всего нравились эти, по едкому выражению отца, опивки: несколько последних чуть теплых глотков, пара чаинок, кисло-сладкая тонкая долька лимона на дне.

Дописал сегодняшнюю запись в дневнике: «Я считаю, что физкультура в школе не нужна! Кому надо, тот и так занимается спортом. А все остальные только тратят время и отвлекаются от учебы». Сморщил лоб, зачеркнул «учебы», поменял на «важных дел».

Поставил точку, полюбовался строчками, чуть откинув голову: он сразу решил вести дневник серьезно, размеренно, безо всякой ерундистики. Пока отец не растащил семейную библиотеку на ночной книжный рынок у бассейна «Волна» и в букинистический магазин где-то на Крепостном, у Худородовых имелись полные академические собрания сочинений классиков. Пух их иногда от скуки пролистывал – и каждый раз поражался, что целые тома