Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

синьку принципиально не пил – и был уверен, что бывших алкашей не бывает. Со дня на день ждал, что инженер сорвется, спиздит что-нибудь из цеха и скроется в тумане, – но так и не дождался. Сергей Валентинович ни разу не опоздал на работу, обедал у себя в кабинете принесенными из дома сосисками, часто торчал на производстве за полночь, когда уже даже сторожа зевали.

И не просто так торчал: за считаные недели придумал модульную конструкцию пластиковых оконных рам, которая в близкой перспективе обещала три-четыре конца годовой выручки. Ротарь сначала не поверил – заставил инженера перепроверить, всё пересчитал сам, без деталей показал знакомым москвичам (что впоследствии оказалось огромной ошибкой). Расчеты сошлись. Более того: по всему выходило, что аналогов придуманной Сухомлиным темы не существовало ни в России, ни, насколько понимал Ротарь, за ее пределами. Чтобы проверить свою догадку, он заставил Сухомлина отправить расчеты в Госпатент – и через месяц забрал с главпочтамта конверт с регистрацией изобретения.

И даже по этому поводу Сухомлин отказался выпить шампанского – быстро чокнулись дефицитной «Pepsi» новороссийского разлива и снова погрузились один в чертежи, второй в накладные.

Ротарь потому и не вылезал из цеха: он вдруг понял, что кустарный оконный кооператив имеет все шансы стать огромным, многомиллионным бизнесом. Причем не когда-нибудь там через двадцать лет, когда всё это нахрен уже не будет нужно, а вот сейчас, прямо на глазах.

Это было быстрое время.

После совещания с инженером Ротарь остался в цехе. На днях поступил заказ на особо прочные рамы – одни дальние знакомые открывали то ли казино, то ли бильярдный зал, короче, заведение, где окнам грозила повышенная опасность. Заказ был потенциально весьма жирным, поэтому проверить качество работ нужно было лично.

– Отлил? – спросил Ротарь мастера.

– Так как же, – забубнил огромный детина, – тут надо попробовать, первый прогон вчера сделали. Еще не проверяли, там если что не туда, так переливать надо, а там…

– Проба где? – перебил Ротарь.

Детина махнул в сторону деревянной стойки, удерживавшей стеклопакеты.

– А я сейчас и проверю, сэкономлю вам тут время.

Ротарь подошел к рамам и со всей дури, как футболист на штрафном, шваркнул по ним ногой. Детина громко, как актер ТЮЗа, ахнул. Стойка от удара сложилась, стеклопакет грохнулся на бетонный пол – но уцелел, даже не треснул.

– Давай там еще покрепче сделай, перестрахуемся, – сказал Ротарь, стараясь не шипеть от боли в ушибленной ноге.

Результатом он, на самом деле, был доволен. Если так дело пойдет дальше, надо будет снять под цех новое помещение, побольше, с местом для просто офиса и офиса продаж. Но недорогое, без лишней роскоши, где-нибудь на Ливенцовке, а может, и вообще на Коротаева. Обставить по минимуму, но вложиться в оборудование, нанять еще пару человек на формы, дать инженеру помощника, чтобы не отвлекался на текучку, а сидел изобретал свои изобретения. То есть не свои, а наши – Ротарь понимал, что зарплатой сыт не будешь, и недавно сделал Сухомлина полноправным партнером компании «Окна-Дон». Всё пополам: и прибыль, и заморочки, и риски, и перспективы.

Из цеха поехал на угол Красноармейской и Семашко – там Ротарь снимал комнату под офис в здании запущенного НИИ с труднопроизносимым названием. Сначала думал сэкономить и делать дела из дома, но, во-первых, Ротарь был человеком старой закалки – и считал, что рабочие заботы нужно оставлять за порогом семейного гнезда. А во-вторых, арендодатели запросили за офис даже не деньги, а бартерную поставку стеклопакетов в начальственный кабинет, и остались результатом так довольны, что пустили фирму в свое здание просто так, без документов и прописанных в них сроков аренды. «Дом свободен, живите кто хотите», как говорилось в мультфильме про Дядю Федора.

Едва Ротарь сел за стол, едва достал папку с накладными за минувший месяц, едва взял карандаш, чтобы пройтись по строчкам и сверить цифры, – как зазвонил грязно-желтый телефон, явно проведший в НИИ не один десяток лет.

– «Окна-Дон», вас слушают.

– Ваня, ты?

Сердце Ротаря пропустило удар, а пальцы вцепились в трубку: жена давно и хорошо его знала, и никогда не звонила просто поболтать.

– Что случилось?!

– Да не случилось, просто… Ляся не ложится, плачет. Ты когда будешь?

– Полчаса.

Не прощаясь, положил трубку, вскочил и, даже не убрав документы в сейф, выскочил из офиса.

Дочь Ляся была главным счастьем и главным горем в жизни Ивана Андрияшевича Ротаря.

12

Весной Новенький вынырнул из черной бездны, в которой провел несколько месяцев. Огляделся по сторонам. Увидел ряды кроватей, заклеенные обшарпанными обоями и изрисованные всякой дрянью стены, и своих товарищей по несчастью.

Они были разные. Худые, пухлые, длинные, низкорослые. Бритоголовые и патлатые. Опасные и жалкие. Энергичные и пассивные. Объединяло всех одно: невидимое черное облако, окутывавшее каждого интернатского. Такое же, как у него, Степы.

– Так че, Петренко, – сказали с соседней койки, – на пение идем?

Вокруг загыгыкали.

С того момента, как он застрелил Шварца на берегу Мертвого Донца, Степа Петренко не сказал ни единого слова. В одной из бесконечных одинаковых комнат, приведших его в интернат, пухлая женщина в белом халате говорила людям в форме про мутизм – приобретенное отсутствие общения при сохранности речевого аппарата.

Степа не догадывался, что ему, в сущности, еще повезло: интернат на проспекте Стачки был самым обычным. Если бы в Танаисе всё сложилось иначе и он угодил бы в тюрьму для малолетних преступников, или даже в специальный исправительный интернат, то живым, скорее всего, оттуда бы не вышел. Нравы, царящие в новочеркасской малолетке и родственных ей учреждениях, заставляли ежиться даже полноценных взрослых рецидивистов.

Поначалу его, конечно, пытались задирать и бить и здесь – просто так, от скуки, в рамках инициации новоприбывшего. Но длилось это недолго: Степа не реагировал, не огрызался, не звал на помощь. Просто молча терпел все унижения. Обидчики, не получавшие от травли ожидаемой эмоциональной отдачи, быстро отстали.

Он подолгу не мог уснуть, а когда проваливался в сон, то выныривал из него, задыхаясь криком. Часами просто лежал, глядя в потолок. Дни проводил в мутной, зернистой интернатской реальности – как рыба внутри давно не мытого аквариума. Уроки в интернате мало чем напоминали школьные: здесь давали читать учебник с такой-то страницы по такую-то и иногда устраивали письменные контрольные, вместо оценки в которых была учительская подпись и буквы «См».

Всем хотелось поскорее друг от друга избавиться.

Ни у кого из обитателей интерната не было будущего.

Неожиданно для себя Степа стал проводить много