Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

ровном месте вспомнил одно выражение Марлена Михалыча, впервые услышанное черт знает когда, совсем в малолетстве: «Нежелание идти на тренировку не является причиной не идти на тренировку».

Мелкий Шаманенок тогда сначала фыркнул, потом задумался, а еще через время сообразил, что получил очень важный жизненный урок.

Более взрослый Шаманенок сейчас возненавидел себя с такой силой, что рванул в сторону зала бегом; заодно и разминка!

На полпути – ливануло: люто, без предисловий, стеной. Где-то на периферии зрения сверкнуло фотовспышкой, а через несколько секунд грохнуло так, что во дворах завыли сигнализациями машины. Сумка с перчатками молотила по боку, мокрые волосы лезли в глаза… Он несся почти вслепую, в вихрях брызг, вдруг без причины счастливый. Уже у ДК крикнул грозе туда, в небо:

– Ну че ты, сука?! Дава-а-а-ай!

В ответ небо полыхнуло и сразу загремело так, что задрожали стёкла в фабричных окнах, – и не смолкало, грохотало, ревело…

Под эту канонаду Шаман и влетел в боксерский зал.

Здесь он, сколько себя помнил, был как дома, – а чувствовал, по правде говоря, себя тут гораздо лучше, чем дома. Рутина трехминутных раундов, минутных перерывов, ни с чем не сравнимый звук гонга из специальной прямоугольной коробочки с переключателями… Здесь всё было просто, размеренно, понятно.

Особенно хорошо было понятно, кто ты и что ты.

Дрын при виде Саши вскинул брови – по его меркам это было выражение крайнего, граничащего с шоком, удивления.

«Бля, а когда ж я нормально тренил в последний раз?» – мелькнула мысль.

Шаман ритуально соприкоснулся с тренером кулаками, кивнул незнакомым пацанам на мешках (со всеми персонально не перездороваешься), махнул рукой знакомым пацанам в ринге (те спарринговали, на приветствия не отвлекались).

Быстро переоделся у скамейки в углу – раздевалок, душа и других излишеств в зале не было; кому сильно надо, тот мог сходить ополоснуться под ржавым краном через два этажа в туалет.

Отпрыгал на скакалке положенные три раунда, разогреваясь. Торопился, шипел, считал секунды до звонка: хотелось драться.

Пока прыгал, мотал бинты и влезал в перчатки, знакомые пацаны закончили тренировку и срулили; оно и к лучшему, сказал себе Шаман. Спарринг-партнеров нужно постоянно тасовать, чтобы не привыкать к тактике старых знакомых.

Подошел к Дрыну, обтекая от грозы и от скакалки (и слегка задыхаясь, чего никогда раньше за собой не замечал). Протараторил:

– Марленмихалыч, а поставьте в сплит, пожалуйста?

Отвечать тренер не спешил. Он осмотрел Сашу мало что выражающими глазами, что-то мысленно прикинул. Спросил:

– На мешках нет желания поработать?

Это означало, что желание собеседника не имеет для Марлена Михайловича никакого значения.

Шаман уперся – иначе он не был бы Шаманом.

– Да Марленмихалыч, они ж уже все сто тысяч раз околочены! Мне в ринг бы.

Тренер, не меняя выражения лица, обернулся к пацанам на мешках.

– Вартан, на два раунда встань.

– А че только два?! – Шаман уже лез под канаты.

Незнакомый Вартан смотрел на него не так, как обычно смотрели спарринг-партнеры: ни легкой опаски перед юным нокаутером (и братом известного в городе бандита), ни желания себя проявить, ни шутейного боксерского гонора.

Безо всякого выражения он смотрел на Сашу, как на мебель, и только капу во рту перекидывал.

Дрын маякнул пацанам, чтобы заново включили гонг-таймер; пока те бегали исполнять поручение, подошел к канатам, обозначил:

– В полперчатки, по легкой.

Соперники кивнули. Каждый из них понимал, что это «в полперчатки» продлится – ровно до первого хорошего удара, после чего физкультура закончится и наконец-то начнется бокс.

Прозвенело.

Соприкоснулись кулаками.

Понеслось.

Первую минуту пристреливались, держали дистанцию, прокидывали джебы. Шаман краем глаза увидел, что больше никто не тренируется: все обитатели зала стояли вокруг ринга. Ну нормально, пусть смотрят и уча…

Прилетело сбоку в челюсть, потом в корпус раз, в корпус два; апперкот уже не поймал – спасли рефлексы, отскочил.

Фыркнул из-под капы, отругал себя, подсобрался.

Сократил дистанцию, сунул два боковых в корпус. Всё улетело в локти – Вартан спарринговал явно не в первый и не в десятый раз. Шаман понял, что сейчас будет попадос со встречной серией, и ушел в клинч, – что, вообще-то, ненавидел, и практиковал крайне редко.

– Обниматься на дискотеке с телками будете, – рыкнул из-за канатов Дрын. – Брейк!

Расцепиться – не успели: прозвенел гонг, разошлись по углам.

Саша не узнавал себя. Обычно к концу первого раунда он прекрасно понимал, как разобрать на запчасти любого оппонента; точнее, не знал головой, а чувствовал ощущением хищника.

Сейчас на месте этого ощущения была паника.

Глотнул воды из помятой пластиковой бутылки, вспомнил этот тухловатый микояновский водопроводный вкус, приободрился. Ничего, нормально, не таких еще шваркали.

Гонг.

– Бокс, – сказал Марленыч.

Сошлись уже по-серьезному, без танцулек. Обменялись хуками – вскользь, не попали.

Шаман оскалился, сделал обманное движение левой – и дернул правую на двойной прямой.

Уже когда полетел кулак, осознал: всё, пиздец. Не попадет, а собственная челюсть – открыта.

Увидеть и почувствовать ничего не успел: профессионально поставленный удар ощущается реципиентом уже после того, как достигает цели.

Ринг перед глазами крутанулся.

Шаман провалился в звонкую черную пустоту.

18

Двор в переулке Журавлева был неоднородный, лоскутный: с одной стороны ограниченный кривой короткой пятиэтажкой красного кирпича, с другой – заросшими акациями и тутовником частными домиками, точнее, их заборами. С третьей стороны в двор вклинивались остатки старого, дореволюционного еще особняка. Последний сначала изре́зали коммуналками, потом прорубили в стенах новые двери под отдельные квартиры, еще потом пристроили несколько флигелей – как бы обособленных, но всё равно жмущихся боками к дворянскому гнезду (так особняк сначала без иронии, а потом с ней называли старожилы).

– О, Денисыч! Какие люди и без охраны! Чего ты там, рыбку притарабанил? Давно не видно было, я уж думал, ты коней подвязал, не в обиду будь сказано! То с собачкой своей под окнами туда-сюда, а то, понимаешь, как испарился!

Из-за спины Дядьсережи доносились вопли детей, звон посуды, ор телевизора про «снится нам не рокот космодрома», – вечерняя симфония шумной, бестолковой, счастливой южной семьи.

– Че там у тебя? Чебачок? Сула?

Дядьсережа выглядывал из-за двери своего флигеля как бы наполовину, верхней частью тела: очевидно было, что в нем борются два противоположных по смыслу позыва. Первый: заполучить бесплатную рыбку, которую Дядьсережа виртуозно вялил и употреблял с водкой (он считал, что хорошую вяленую рыбу переводят на пиво только москвичи и другие неприятные люди). Второй позыв: поскорее отделаться от старика-соседа, которого, кажется, между делом шваркнул инсульт. В тусклом свете дворового фонаря дед стоял ровно, как