Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Пока Пух гонял в голове эту цепочку мыслей, Худородов-старший собрал свои бумажки и удалился в гостиную, где демонстративно громко завозился и чем-то загрохотал.

Пух в эти минуты ненавидел всё, начиная с отца и заканчивая своей жизнью. Он слепо заметался по кухне, сжимая кулаки. Зачем-то открыл и сразу захлопнул дверцу холодильника. Пнул мусорное ведро. Хотел стукнуть кулаком по идиотской печатной машинке, но в последний момент сдержался: выглядело устройство так основательно, что об него можно было и руку сломать.

Вдруг сообразил, что из гостиной больше не доносилось звуков лихорадочной деятельности.

Вздохнул было с облегчением, угнездился за столом, потянулся за школьной сумкой.

Осознал, что ничего сейчас не получится: ни домашку по алгебре сделать, ни почитать фантастику. В голове стояло злое жужжание, как будто там, внутри, образовалось осиное гнездо. Формулы, с которыми Аркаша и в спокойные-то дни не особо дружил, окончательно превратятся в нечитаемые древние иероглифы; предложения в книге забудутся еще до того, как он дочитает их до конца.

Пух злобно почесал манту, ойкнул – и понял: сейчас ему нужна прогулка на свежем воздухе до палатки со «сникерсами» (деньги на обеды мама продолжала давать; Пух их несколько дней с перепугу экономил, а потом вспомнил услышанное где-то залихватское выражение «помирать – так с музыкой» и благополучно все свои сбережения проел, безо всякой музыки).

Пока возился в коридоре с ботинками, вдруг устыдился неизвестно чего и заглянул в гостиную – посмотреть, что́ там, в непривычной тишине, делает отец.

Глазам Аркаши предстало одновременно дурацкое, шокирующее и жалкое зрелище.

Натан Борисович сидел на полу и тщательно сворачивал свои послания таким образом, чтобы сверху оказался напечатанный на машинке текст, а не накладные (или что там это было) строительной фирмы «СБД». Письма отец вкладывал в неизвестно где раздобытые конверты – причем не подобающие такому серьезному случаю, с какими-то котятами и цветочками. Облизывал конвертный клей языком – и тяжело, с силой запечатывал; переписывал адрес из длинного перечня (отдельно написанного им от руки на листке, подозрительно похожем на Аркашин тетрадный) и откладывал в растущую стопку слева от себя.

Но самым диким было не это.

Вокруг Натана Борисовича были разложены кляссеры: тяжелые, основательные, в красных кожаных переплетах. Своей коллекцией марок отставной профессор дорожил настолько, что даже Аркаше ее показывал – только из своих рук, аккуратно (в процессе этого сын мучительно стискивал челюсти, чтобы не зевнуть и не расстроить коллекционера своим безразличием).

Пух знал, что самые редкие и ценные экземпляры папа давно отнес в магазин «Филателия» на Пушкинской и на безымянный воскресный толчок в парке Горького, но был уверен, что и с учетом этих недостач отцовская коллекция будет последним, с чем расстанется семья Худородовых в разгар неминуемой геополитической катастрофы.

Отец вынимал марки из кляссеров – без перчаток и пинцета, просто выхватывал перемазанными копирочными чернилами пальцами, – и клеил на конверты рядом с котятами и цветочками.

Это было даже хуже, чем похудевшая на три четверти «Библиотека всемирной литературы».

И уж точно в сто тысяч раз хуже, чем прощание с ненавистным пианино.

– Пап… – выдавил из себя Пух, уже забывший недавнее кухонное унижение.

Отец подкинулся, не долизав очередной конверт.

– У тебя есть уникальный шанс, Аркадий, – провозгласил он. – Шанс войти в историю этой измученной страны – и я, как ты знаешь, не разбрасываюсь заявлениями такого рода!

Пух сразу справедливо догадался, что сейчас его напрягут делать какую-нибудь ерунду.

– Раз уж ты всё равно, как я погляжу, куда-то направился, то окажи отцу и своим будущим потомкам услугу.

Аркаша, стараясь не встречаться с отцом глазами, молча ждал.

– Поскольку я абсолютно убежден, что корреспонденцию истинных патриотов России перлюстрирует кровавый режим Ельцина, – громко, театрально шептал отец, размахивая пачкой писем, – а все почтовые ящики нашего района осквернены разного рода лишенцами, то выход у меня остается только один. Дойди, сын! Дойди до Главпочтамта и аккуратно помести мои письма в тамошний почтовый ящик! Риск, безусловно, даже в этом случае велик, но…

Натан Борисович заметил, что Пух начинает пытаться возразить, и ускорился:

– Короче говоря, Аркадий, будь любезен, сходи на почтамт. И без «но», без «сейчас не могу» и без «давай завтра!».

Аркаша, собиравшийся сказать «но я сейчас не могу, давай завтра», в очередной раз мысленно выругался.

– Здесь не всё, но дело не терпит отлагательств. Завтра еще раз сходишь. И давай поживее, пока у них рабочий день не закончился.

Папа протянул ему стопку конвертов, отвернулся и потянулся за очередной бумажкой.

Пух грустно посмотрел на котят, цветочки, криво наклеенные раритетные марки, строчки адресов и приписки беглым профессорским почерком: «Главному редактору лично в руки! Срочно! Секретно!». Сложил конверты в стопку поровнее (была у него такая привычка – чтобы всё было ровно), сунул под мышку и вышел из квартиры; по апрельскому теплу даже куртку не надел, несмотря на вечер.

Обогнул многоэтажку, дошел до помойки за углом.

На всякий случай оглянулся по сторонам – мало ли.

Вывалил конверты в бак с надписями «Пищевые отходы», «Хозторгснаб» и «Хуй».

И пошел по Текучёва в сторону палатки со «сникерсами».

22

Витя вдруг понял, что ему начали нравиться физика и Оля, – причем и то, и то случилось внезапно и сразу, как будто так было всегда.

С физикой вышло так: Крюгер продолжал ненавидеть формулы, учебник, обсыпанного перхотью учителя с немыслимым именем Полуэкт Илларионович, одноклассников, жизнь и себя. Но формулы вдруг стали складываться перед его мысленным взором в красивые, живые и осмысленные фрактальные структуры (Витя при этом не знал, что они так называются).

(А вот его отец – прекрасно знал; только не разговаривал с Витей после того случая с загубленной электробритвой.)

Крюгер стал замечать за собой, что физика живет в его голове еще долго после окончания урока: уже и Полуэкт Илларионович давно заткнулся, и дежурный по классу стер с парты все каракули, и прозвенели положенные звонки, – а Витя всё не мог отделаться от кинематики материальной точки и базовых принципов термодинамики. Он удивлялся, как не понимал всего этого раньше: физика оказалась самым логичным и интересным предметом из всего, что пытались впихнуть в его голову пара десятков учителей в двух разных школах. («Дебилы, блять», – снисходительно думал Витя.) Всю остальную чушь, особенно русский язык с литературой, можно спокойно отменить – никто и не заметит.

Этой мыслью у него хватило ума не поделиться с Олей, у