Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

слышал когда-нибудь, – ворчал Оганесов, пока они спускались по лестничным пролетам, – чтобы соседи про разбойника говорили, что он разбойник?! Вечно вот эта хуйня вся: «положительный мужчина», «никогда бы не подумали», «душа компании», сука!

Старлей только одышливо кривился.

Милиционеры уже возвращались к машине, когда круглый кивнул на дверь флигеля слева от въезда во двор.

– А тут че?

– Следаки звонили, никто не открыл. Там пенсионеры какие-то прописаны. Может, уехали куда.

– А ну.

Старший лейтенант Рак подошел к двери и, не обращая внимания на крутилку звонка, требовательно постучал.

Постояли.

Тишина: ни собачьего лая, ни звука шагов. Даже свет из-под двери не пробивался, хотя к этому времени успело быстро, по-южному оглушительно, стемнеть.

Капитан Оганесов развернулся уходить. Сказал через плечо:

– Всё, поехали. Нет никого.

Круглый неожиданно и сильно, как таран, врезал плечом по двери. Та затрещала, но выстояла.

– Блять, Леша, ты че творишь, – подскочил обратно жилистый. – Нахуя тебе это надо, заебешься рапорты писать. Они ж потом вернутся, жалобы начнут катать.

Не слушая, Рак снова развернул свое 120-килограммовое туловище и приготовился въебать по двери флигеля – чтобы теперь уже наверняка, с гарантией.

Дверь открылась – внутрь, сама, без помощи милиции.

На пороге образовался высокий седой мужчина, почему-то в темном пальто, как будто только что зашел с улицы.

Рак сделал шаг назад, аккуратно отводя руку к кобуре с табельным.

Оганесов ввинтился между ним и жителем флигеля, гладко представился, спросил про ночь на 13 апреля.

– Я был дома, – ровно ответил пенсионер. – Я теперь всегда дома. Жена скончалась, собаки не стало.

Круглый выдохнул, опустил руку, не дотянувшись до «Макарова». Жалко его стало, деда этого. Неудивительно, что в уличной одежде дома сидит: от одиночества кукуха едет только так. Нельзя мужчине долго одному быть, неправильно это.

– Может, слышали, видели что-то? – продолжал Оганесов. – Неделю назад ваши соседи, Сманько, подверглись нападению. Пытаемся выйти, так сказать, на след злоумышленников.

Повисла пауза.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, сказало:

– Да вы зайдите.

Скрылось в темноте флигеля.

– Блять, – прошипел Оганесов, которому никуда заходить не хотелось, а хотелось, наоборот, поскорее покончить с этим идиотским опросом бесполезных свидетелей.

Кроме того, неуютно стало.

Страшно, откровенно говоря, стало. Внезапно, просто так, нипочему.

Лейтенант Рак отодвинул его с дороги и решительно вошел в темную прихожую. Пошарил там по стенам, нашел выключатель. Щелкнул.

Оганесов сощурился от внезапного света, снова выругался и шагнул следом.

Наткнулся на объемную спину сослуживца.

Услышал:

– Сука, что за хуйня?!

Выглянул из-за плеча лейтенанта.

Увидел опутавшие стену щупальца.

24

Среди ночи Новенький проснулся от тишины: Олейников не плакал – и это было непривычно и (с трудом признался себе Степа) как-то неправильно.

Забеспокоился, встал, подошел к его кровати.

Кровать была пуста. Стояла застеленной, будто он и не ложился.

Степа огляделся: все остальные были вроде на местах. Собирался уже лечь обратно спать, но сообразил: ишхановская кровать тоже была пустой.

Растрепана, разобрана, но пуста.

Теперь Новенький забеспокоился уже не на шутку. Подскочил к окну, отдернул марлевую занавеску: нет, темень, ничего не видно, только успевшая уже зазеленеть ветка тополя размахивает на ночном ветру своей многосуставчатой рукой. Кинулся к выходу из общей спальни.

На полпути остановился, закрыл рот обеими руками.

Закричал бы, если бы горло не сдавило невидимой рукой.

Степа осознал (не почувствовал, не подумал, не представил, – именно осознал), что только что случилось что-то очень страшное.

25

– Это я мешок картофеля купил, – сказало то, что больше не было Тельманом Денисовичем. – Давно еще. И за всеми последними событиями успел о нем забыть. А он, как видите, пустил корни. Прошу извинить за беспорядок. Не ждал гостей.

– Бывает, – сказал белесый старлей, устыдившись своей первой реакции на проросший картофан.

Оглядел, уже спокойно, грязноватую и запущенную, но вполне обычную квартиру пожилого одинокого человека: пыльный стол; крохотная кухня, где давно уже ничего не готовили; стопки пожелтевших газет; пустая ржавая собачья миска на полу.

Жалкая бамбуковая удочка в углу.

Притулившийся у стены мешок картошки, пустивший злые длиннющие побеги.

Запах старости, тоски, пустоты. Потягивало и гнильцой – дед, по всей видимости, забыл выкинуть мусор.

Капитан Оганесов пришел в себя и, по обыкновению, снова овладел инициативой.

– А в потемках чего сидим? – спросил он.

– Коммунальные услуги очень дорогие стали, – ровно ответил старик. – Пенсии едва на еду хватает.

На самом деле тому, что больше не было Тельманом Денисовичем, больше не нужны были свет, еда, вода, сон и другие человеческие потребности.

Ему нужно было только убивать.

– Это, кстати, правда, – вдруг согласился белесый. – Мне тут счет за свет и отопление приcлали, так это пиз… Совершенно неприемлемо.

Вспомнил, что при исполнении. Спросил:

– Так про Сманько, Сергея Петровича. Видели, слышали что-то?

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, на секунду задумалось. Убить этих двоих сейчас было бы просто и необходимо, – но, судя по их уверенному виду и форменной одежде, за ними придут другие, а за теми еще другие, и еще. И быстро. И всех их тоже нужно будет убивать. А для этого то, что больше не было Тельманом Денисовичем, еще не набралось сил.

– Очень хороший, положительный человек. Я с ним рыбой делился, когда улов был. Не представляю, кто мог его убить и почему.

Дед помолчал и, как бы вспомнив что-то, добавил:

– Такая трагедия. Обязательно найдите и накажите злоумышленников.

– Угу, – мыкнул сразу потерявший к собеседнику интерес Оганесов. – Милиция разберется.

Развернулся, пошел к выходу, задев плечом старлея.

Тот в упор смотрел на пенсионера.

Что-то в нем, в этом одиноком несчастном старике, было неправильно. Глаза стеклянные, мимики нет, говорит как робот.

Как будто кто-то заранее написал ему текст. А кто-то другой, сидя в голове деда, читает этот текст по бумажке.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, дернуло правой рукой – непроизвольно, как судорога пробила.

Старший лейтенант Рак устыдился своих невесть откуда взявшихся подозрений: чего, в самом деле, доебался? Мало ли их таких, брошенных, одиноких, больных, переломанных быстрым временем стариков?

Вполсилы кинул руку к фуражке:

– Не задерживаем. Вы поглядывайте, гражданин, по сторонам. Проявляйте бдительность.

Не дожидаясь ответа, развернулся и вышел, закрыв за собой едва не выбитую несколькими минутами раньше дверь.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, смотрело в одну точку, не двигаясь.

Шли часы.

26

Разбуженный бесцеремонным тычком среди ночи Ишханов зевал, ошалело моргал и не понимал, чего от него