Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Хотя у него-то как раз одинаковые паркетные досточки получались лучше всего.

Новенький безразлично пожал плечами и пошел к ящику с обрезками за деревяшкой.

– Ох, Немтырёк, – едва слышно сказала Нина Артемовна; несколько раз быстро моргнула; протерла под очками глаза: цеховая пыль, наверное, налетела.

Степа не помнил, как впервые прикоснулся бруском к поверхности станка, и не помнил, когда к нему пришло новое ощущение; казалось, оно всегда было где-то внутри, просто сейчас вдруг выглянуло наружу.

Оказалось, он откуда-то знает, что́ живет внутри деревяшки. Он не беспокоится о том, как именно он выпустит это что-то наружу. Не расстроится даже, если у него не получится с первого раза. Нужно просто дать дереву возможность петь – и чуть-чуть ему в этом помогать.

…Вскинулся, только когда станки хором замолкли, – занятие закончилось. Весь в стружке и желтой пыли, захлопал глазами под защитными очками.

Посмотрел на обрезок дерева в своей руке: бесформенный, в неумелых пропилах, ничем пока не напоминающий живущую внутри себя фигурку птицы.

Он впервые за невесть сколько времени улыбнулся – коротко, неуверенно, глазами и уголками губ.

Нине Артемовне, наблюдавшей за ним через головы учеников, снова нанесло в глаза пыли.

Никто не заметил, как Олейников что-то шикнул Ишханову, вытащил его из цеха и горячо зашептал ему на ухо в пустом коридоре.

Ишханов сначала мотал головой, делал недовольное лицо.

Потом замер.

Молча слушал с округлившимися глазами.

Наконец, кивнул.

21

Аркаша совершенно забыл про анонсированный неделю назад классной руководительницей медосмотр. Осуществлял который, к тому же, не снулый школьный фельдшер, а крайне неприятная незнакомая женщина с усами.

Пух пытался было сначала сбежать (типа, у него важные внеклассные занятия; вернули), потом отбрехаться (дескать, я завтра по направлению сам в поликлинику схожу; не прокатило), но в конце концов смирился. Бледный, но гордый (так Аркаша видел себя со стороны), он повиновался приказам усатой женщины, совершал унизительные телодвижения, стягивал трусы и вертелся, как… как… как раб на невольничьем рынке, вот как!

Под конец этого издевательства усатая, записывая что-то в своих листах, снисходительно сказала себе под нос:

– Пахать на тебе надо, Худородов.

Красный, вспотевший и злющий Аркаша, засупонивавший штаны и рубашку, одновременно приободрился – и еще сильнее взбесился. Потому что, конечно, с одной стороны приятно, когда тебе впервые за черт знает сколько времени не надо передавать родителям записку с каракулями, среди которых очень хорошо читается слово «ожирение». А с другой стороны – какого вообще хрена! «Пахать!..» Он, Аркадий Натанович Худородов, будущее светило (в пока непонятно какой области) науки, не собирается губить свою блестящую карьеру, занимаясь скотским физическим тру…

– Правый рукав закатываем, – усатая словно нарочно дожидалась, пока он полностью оденется и застегнет самую последнюю крохотную пуговку на запястье.

Пух сразу сообразил, к чему это всё идет.

– А у меня противопоказания, мне нельзя, – залепетал он, – я, ну, никогда манту не делаю, потому что…

– Справка есть из поликлиники? – Мучительница, отложив свои записульки, навинчивала на шприц новую иглу.

Аркаша мыкнул – вопрос был риторическим.

– Записка есть от родителей?

– Я могу через полчаса принести, – он чуть не ляпнул правду: «написать». – Ну пожалуйста, мне правда нельзя!

Свою манту он, конечно же, в итоге всё равно получил – и теперь шел домой, злобно шипя и стараясь не чесаться под рукавом. Самое обидное, что небольшая аллергическая реакция на туберкулин у него в самом деле была, и если бы не проклятая рассеянность, то Пух пришел бы на экзекуцию с запиской от Софьи Николаевны. Да что там: еще год назад мама бы сама заявилась в школу и, несмотря на его протесты, категорически («вы слышите, ка-те-го-ри-чес-ки!») запретила бы осуществлять подкожную туберкулиновую пробу ее единственному сыну.

Что-то подсказывало Аркаше, что больше с такими выступлениями мама в школу никогда уже не придет.

Облегчение во второй раз за сегодняшний день смешалось с приступом злости.

Дома настроение не только не улучшилось, но совсем наоборот.

Еще из подъезда Пух услышал какой-то нездоровый перестук и приглушенные возгласы со словами «твари», «суки» и «покажу».

«Намочить бы эту сраную манту, – яростно подумал Аркаша, – и сдохнуть к чертовой матери!»

Несмотря на отказ супруги в финансировании его затеи, Натан Борисович добыл где-то большую красно-белую печатную машинку, стопку бумаги и несколько листов копирки. Со всем этим добром отец обосновался на кухне: в новой квартире лишь здесь имелся похожий на правду стол.

Аркаша с неудовольствием потоптался в прихожей, пытаясь сообразить, как ему теперь без геморроя поужинать, сделать домашку по ненавистной физике и почитать Роберта Шекли (дневниковая запись сегодня отменялась: есть все-таки вещи, о которых потомкам знать необязательно и даже вредно).

Успел заметить несколько деталей: копирка была его, Аркашина, – то есть папа без спроса залез в шкафчик со школьными вещами. Разбросанные по всей кухне листы оказались односторонними: Натан Борисович печатал на обороте каких-то старых маминых бумаг со столбцами цифр. Или, не без злорадства подумал Аркаша, совсем даже не старых, а свежих маминых бумаг – вот теперь-то отцу вечером точно не поздоровится!

– Сын, – сказал отставной профессор, не оборачиваясь и не прекращая молотить по клавишам. – У меня будет для тебя задание исторической важности!

Пух огромным усилием воли сказал слово «блять!» мысленно, а не вслух; притворился, что ничего не услышал, и сунулся в холодильник.

– Пап, а сыр где?

– Сыр! – демонически расхохотался Натан Борисович. – Нет, вы только послушайте его – «сыр»! Совсем скоро, сын мой, эта несчастная страна погрузится в бездну экономической катастрофы, а о сыре у нас не останется даже воспоминаний!

Аркаша прикрыл глаза, выдохнул ноздрями и собирался повторить вопрос, но по беспорядочно сваленной в раковине посуде и усеивавшим стол крошкам всё понял и так.

– Мне уроки надо делать, – буркнул вместо этого.

Отец резко, со звоном, выдрал из печатной машинки очередной лист бумаги, добавил его к лежащей на столе стопке и наконец обернулся через плечо.

Пух приготовился к очередному соло о судьбах родины.

Вместо этого Натан Борисович гадко на него посмотрел, почесал беспорядочную бороду и совсем не по-профессорски сказал:

– Бить тебя некому.

Аркаша задохнулся от бешенства и сразу же впал в некоторый ступор. Он не знал, что́ на такое отвечать, – точнее, конечно, знал, но при отце это было бы немыслимо. Или уже мыслимо?.. Не отвечать – тоже было нельзя: за последние месяцы он понял, что безропотно сносить унижения больше не будет ни от