Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Классная руководительница посадила их вместе за первую парту как бы в наказание: Вите – за то, что он дал леща однокласснику на галерке прямо посреди урока («Будущий уголовник! Как только земля носит! Милиция по тебе плачет, Сухомлин!»), а Оле – за то, что без пяти минут золотая медалистка («Ты что, самая умная, Карпенко? Больше всех надо?»).

Возненавидели они друг друга – с первой же секунды (как и было, разумеется, задумано классной руководительницей). Первые пару недель – молчали: один злобно, вторая испуганно (как тоже было задумано).

…К апрелю, когда на горизонте уже маячили летние каникулы и четвертные контрольные, Витя перестал прикрывать локтем формулы в своей тетради, на которые безнадежно гуманитарная Оля пыталась посматривать.

Оля перестала нервно дергаться каждый раз, когда Крюгер громко плюхался на соседний стул.

Витя вдруг помимо воли понял, что пылающая внутри него лютая ненависть чуть пригасает, когда Оля рядом; от соседки по парте пахло спокойствием и всем тем, чего у Вити в жизни давно (никогда?) не было.

Оля вдруг помимо воли поняла, что с неровно бритой башкой Витя выглядит намного мужественнее и взрослее, чем с кудрями (которые, по идее, девочкам должны бы нравиться).

…Крюгер и сам не осознал, как так вышло, что одним особенно теплым днем они шли из школы вместе. Сам он молчал, с удивлением прислушиваясь к тишине в своем обычно ревущем разуме. Оля, наоборот, чирикала, не умолкая ни на секунду.

– Родители хотят, чтобы я поступала в мед. Ну, то есть, это папа хочет, а мама сразу такая: «нет, только РИНХ!». Я ни туда, ни туда не хочу, потому что в меде же там надо трупы разреза́ть, а я мертвецов боюсь очень. А РИНХ скучный и там сплошная матеша, а я ненавижу матешу. Я бы на филфак, наверное, пошла, но потом что мне с филфаковским дипломом делать? В библиотеке работать? Я не хочу в библиотеке, там бабушками воняет.

Крюгер по-детски прыснул.

– Я хочу на журфак, на самом деле, – продолжала Оля, – это же сейчас самая перспективная профессия будет. Но туда конкурс – ой-ой-ой, особенно на международку. Там у них и студия есть телевизионная, представляешь? С камерами, освещением, всё по полной программе. Ой, слушай, а ты куда поступать собираешься?

Витю этот вопрос застал врасплох, потому что поступление в институт (которым, вообще-то, предстояло озаботиться уже сейчас, за год до окончания школы) казалось ему далекой и очень смутной перспективой.

– Да я там, ну, – неопределенно мыкнул Крюгер, – по ходу, на физмат.

Отругал себя за мудовые бэ-мэ. Сообразил, что впервые всерьез подумал и вслух сказал про физмат. Понял, что Оля ждет продолжения его мысли.

– Отец физик просто, ну и я, как бы, тоже по этой теме.

– А мама? – спросила Оля.

Витя заткнулся, скрипнул зубами – и снова ощутил, как внутри разгорается ярость.

– Да что мама! Неважно, мама и мама. Я сам, поняла, решаю, что мне делать и куда поступать! Какого вообще хера!

Он выплевывал слова, смотрел прямо перед собой и не обращал внимания на начавшие округляться Олины глаза.

Неизвестно, что́ Крюгер наговорил и натворил бы дальше, если бы в поле зрения не нарисовался Дыня, – он пер встречным курсом, на ходу откусывая от нарезного батона. Хотел было маякнуть Крюгеру, но увидел незнакомую девушку – и осекся. Смотрел настороженно: мало ли. На хоря не похожа… Сестра, может.

Витя рявкнул:

– Дыня, ебана, ты на подвал? Вместе прём.

Не попрощавшись, отскочил от Оли, как ошпаренный, и быстрым шагом пошел на сближение с Дыней (который ни на какой подвал вообще-то не собирался, но моментально смирился с переменой планов).

Оставшаяся в одиночестве Оля могла бы фыркнуть: мол, дебил какой-то. Могла бы догнать, дернуть за рукав, остановить. Могла бы задать себе вопрос: «Что я не так сказала-то?».

Но она прекрасно поняла, что́ не так сказала.

23

Милиционеры, приехавшие опрашивать то, что больше не было Тельманом Денисовичем, потели под фуражками и вяло препирались.

– Блять, да заебали они, – продолжал первый начатую еще по дороге на Крепостной мысль. – Там понятно же всё, бытовуха обычная. Гражданин наебенился до белочки, семью – в расход, потом очухался, ощутил горькое раскаяние – и покончил с собой. Мало сейчас такой хуйни, что ли!

Второй, сельского вида, белесый, с оттопыренными ушами, неопределенно хмыкал. Он, в принципе, тоже очень не хотел переться повторно опрашивать жителей окраинного двора: следаки в первый раз чем-то не удовлетворились, и отправили их, простую милицейскую пехоту, по второму кругу. Но и понимал: нет, не то, не бытовуха.

Он изучил поручение следака, посмотрел фотографии потерпевших, сделанные еще при жизни. Узнавал в Сергее Петровиче Сманько – себя: доброго круглого дядьку, любящего ебануть рюмашку под борщец и помять тоже круглую жену, пока дети сопят после «Спокойной ночи, малыши». Где-то глубоко, инстинктивно, знал: нет, этот – не убил бы. Максимум – лещей бы надавал, да и то по синему делу. А потом сам бы еще каялся, таскал домой кривые беспонтовые цветы и клялся никогда больше в жизни к этой ебучей отраве не прикасаться. (До следующего раза.)

– Пиздец же кругом творится, – продолжал первый – жилистый, с залысинами на полголовы, засидевшийся в капитанах. – Если не сам, так гастролеры с области приехали: хуяк, дома ценного ничего нет, всех порезали – и по съебам. Беспределят сейчас люто, сам видел. Вот мне, блять, делать больше нечего, как тут тапки давить!

– А чего тебе еще делать? – вдруг резонно спросил круглый. – Синяков по вытрезвителям развозить?

Всерьез погавкаться – не успели: приехали на адрес. Вылезли из желто-синей «шестерки», огляделись, пошли по квартирам. «Старший лейтенант Рак, капитан Оганесов. Где были в ночь на 13 апреля? Не наблюдали ничего подозрительного? Хорошо были знакомы с гражданином Сманько?» Всё шло так, как обычно шло в подобных случаях: рыдающие немолодые армянки; прокуренные хмурые кузьмичи в майках-алкашках; активные бабки, горящие желанием помочь следствию и между делом стукануть на чрезмерно громких и жизнерадостных соседей; ароматы борща, котлет и жареного лука; истерический лай крохотных собачек, которых всех до одной звали Чапа.

Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. О Дядьсереже отзывались только положительно. Видно было, что за прошедшую неделю уже погоревали об убитых соседях, обсудили все возможные варианты случившегося – и стали забывать, продолжили жить каждый свою нехитрую жизнь.

– Ты вот, блять,