Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

«Или на Северном кладбище лежать», – мысленно закончил Саша.

– Да мне, на самом деле, похуй на уважение, – неожиданно вальяжно ответил зубастый. – Бабла дадим, как договаривались. Когда и сколько отдавать, скажем. А как и чем отдавать – это ты сам уже решай, не маленький.

Леха резко сдулся. Хлопнул еще полстакана мерзотной теплой водки, наугад откусил от пучка зеленого лука. Зачастил:

– Так я что ж, я всегда с пониманием, я без всякого этого там. Тема стабильная, идет в рост. Поляну накрыть – не вопрос, я вот сегодня мафон взял, телек новый. Мамке на лечение сейчас доберу, потом себе тачану, малому моцик, а там снесу нахуй эту халабуду, отстроюсь нормально.

У Саши кружилась голова. Какой еще телек?! На какое еще лечение?! Зачем ему мотоцикл? Что несет и во что ввязался старший Шаманов?

Берта за дверью зашлась уже не лаем, а тоскливым воем.

Леха вспомнил о существовании брата:

– Блять, Санек, заткни пасть ей! Пристрелю эту тварь нахуй! И вообще, пиздуй отсюда, нехер тебе про взрослые движения слушать.

Саша не огрызнулся, не рыпнулся. Встал, уронив забытый пластиковый стакан. Не обращая внимания на вопли Лехи и гуканье ишаков, пошел к дому. Втиснулся во входную дверь, чтобы не выпустить Берту. Услышал неразличимое телевизионное бормотание. На ватных ногах дошел до гостиной.

Увидел: раздраконенная коробка от телевизора «Fujitsu». Погрызенный Бертой пенопласт, покрывший комнату мертвым хрустким снегом. Мама на стуле перед телевизором: совсем худая, сгорбленная, почему-то в платке, со сложенными на коленях руками-веточками. Трехлитровая банка воды на полу. Жуликоватого вида очкастый блондин на экране: смотрит прямо в камеру, молча делает руками пассы, как фокусник.

Саша замер на пороге.

Телевизионный фокусник заговорил:

– В следующей части нашей передачи мы будем заряжать крема́. В первую очередь этот сеанс будет предназначен для людей с заболеваниями сердечно-сосудистой системы, однако это не значит, что остальным надо уйти от экранов телевизоров. Какими бы недугами вы ни страдали, вам надо сесть, расслабиться и принять этот сеанс.

Мама, так и не заметившая появления Саши, выпрямила спину и вперилась в экран телевизора.

29

Пух встретил отца на выходе из подъезда – и одновременно напрягся и обрадовался. Напрягся, потому что его немного мучила совесть по поводу выкинутых писем; Аркаша в последние дни даже стал наведываться на помойку и проверять, не валяется ли вокруг какой-нибудь предательский конверт. Обрадовался – понятно почему: это же сейчас будут спокойствие, тишина, книга, дневник! А дурацких поручений, бубнежа и завываний о судьбах родины, наоборот, не будет!

Он открыл было рот, чтобы поздороваться, – но Натан Борисович протиснулся мимо, словно не узнав родного сына. Это у него был новый прикол: всем своим видом показывать полное мысленное погружение в куда более важные материи, чем общение с ближайшими родственниками. Маму это нечеловечески бесило – но, как догадывался Аркаша, в этом и состояла суть затеи.

Пух так давно не оставался один, что поначалу растерялся от богатства открывшихся возможностей. Можно было сделать себе бутерброд с толстыми кусками колбасы и сыра! Можно было спокойно поваляться с книжкой на диване! Можно было сделать запись в дневнике, не отвлекаясь на Натана Борисовича! Можно было, в конце концов, сколько угодно сидеть в уборной!

Всё это Аркаша последовательно проделал, съел заранее купленный «сникерс», – и вдруг осознал, что ему стало адски скучно. За время, прошедшее со встречи с Шаманом у 50-й школы, он решил, что никакие друзья ему в жизни больше не понадобятся. В конце концов, кто помнит друзей знаменитых писателей, ученых и мыслителей? Да никто не помнит! Где-то они там, конечно, упоминаются в биографиях, но вскользь, как фон, – иначе биографии бы писали про них.

Походил по квартире. В очередной раз огорчился, что заняло это гораздо меньше времени, чем еще полгода назад. С нежностью вспомнил про болгарский комикс: Пух обладал прекрасной зрительной памятью и надобности в самой брошюрке давно уже не было, но всё равно. Прогнал от себя мысли о Новеньком, Шамане, Вите, розовой вате.

Пошел на кухню – там было как-то привычнее и уютнее. С неудовольствием посмотрел на печатную машинку, похожую на передовой корабль инопланетного флота вторжения; она была сдвинута на угол стола, бумаги лежали аккуратными стопками отдельно от конвертов и копирок. Пуха слегка кольнула совесть: явно же убирала мама, уставшая после своей непонятной финансовой работы. А он мог бы, между прочим, помочь! Но тут же признался себе: нет, не мог бы. Новое отцовское увлечение вызывало у Аркаши натуральное бешенство; он сам до конца не понимал, почему. Всё же, вроде, безобидно.

Вдруг Пуху пришла в голову интересная мысль. Он оглянулся на входную дверь, зачем-то выглянул в окно (там уже вовсю зеленели кусты, из-за чего в квартире Худородовых стоял вечный полумрак), задернул плотнее кухонную занавеску и взял из стопки лист копировальной бумаги. Сощурился, вглядываясь. Нет, ничего не разобрать: дряхлая копирка едва не рассы́палась у него в руках. Отложил, взял следующую. Здесь повезло больше. Посреди листа читались продавленные (отец явно со всей дури молотил по клавишам машинки) обрывки фраз: «кровавый режим Ельцина не оставляет нам, людям труда…». Хмыкнул: нашелся человек труда! Вчитался дальше: «…единственным выбором остается немедленное, решительное, недвусмысленное», дальше невнятно, «только кровь способна смыть», снова невнятно, «отчаянный призыв к единомышленникам». Нижняя половина листа была запечатана строчками жирных XXXXX; как ни вглядывался Пух, различить ему удалось только обрывок слова «мороженое». Что?.. Какое еще мороженое?!

«Оружие»?!

Он аккуратно сложил листы копирки в том порядке, в котором взял их из стопки, помыл трясущиеся руки с мылом и сделал еще один короткий круг по квартире. Всё это больше не было похоже на невинное увлечение отставного профессора: от посланий веяло стремными, нехорошими взрослыми делами. С одной стороны, это было не его, Аркашино, дело. С другой – их семья и так уже сжалась, съежилась, необратимо изменилась за последние месяцы, – а Пух перемены ненавидел, и очень не хотел, чтобы они продолжались. Пусть всё будет хотя бы так, как сейчас!

Аркаша вдруг всем нутром сразу почувствовал: всё будет гораздо, гораздо хуже. И очень скоро.

К горлу подкатил липкий комок, состоящий из докторской колбасы, пошехонского сыра и «сникерса». Пух, зажимая рот руками, кинулся в уборную. Давясь полупереваренной массой, рванул дверь, дернул вверх крышку унитаза, упал на колени и затрясся в пароксизмах рвоты.

Отец, естественно, вернулся домой