Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Кроме того, Витя понимал: во весь нынешний блудняк он втравил себя сам. А значит, и выбираться из него тоже нужно самостоятельно.

Прогнал от себя мысль о розовой вате – хватит уже, сказки кончились. Никакой танаисский демон больше не поможет.

Витя вдруг понял, что, во-первых, ему себя очень жалко. А во-вторых, что он ничего с утра не ел.

Выпрямился, даже не попытавшись отряхнуться от ступенечной грязюки. Нажал положенные кнопки домофона, поднялся на лифте, звякнул ключами у двери. Замешкался.

Замок был открыт.

Крюгер точно помнил, что утром перед школой квартиру запирал, – он всегда так делал, на автомате, с самого раннего малолетства, когда родители были на работах, а он шароебился по окрестным дворам с ключом, повязанным на шею на длинной плоской резинке.

Отцу с работы было возвращаться рано, особенно с учетом того, что Витя сидел под подъездом последние сколько – двадцать, сорок минут? час? – короче, не разминулись бы.

Витя аккуратно, стараясь не шуметь, зашел в квартиру и огляделся.

Папа, в одиночестве сидевший на кухне перед бутылкой водки «Absolut», даже не вскинулся от грохота выроненных Витей ключей.

31

Алена решила срезать через парк Вити Черевичкина: от Драмтеатра, где она работала костюмером, до Нольной линии, где жила подруга, идти-то было три квартала. Но у подруги случилось трагическое расставание с хахалем, а Алена задержалась на затянувшемся сборе труппы, – и каждая минута была на счету.

Уже стемнело, но парк был совсем не страшным: пахло сиренью, на лавочках гоготали студенты с пакетами пива (баллоны были дефицитом – и в наливайках держали стопки прозрачных целлофановых кульков, в которых и продавали на вынос), тепло светили фонари (через один побитые, но хоть так).

Алена улыбнулась сама себе. Предстоящий вечер она могла бы расписать по минутам, как театральную постановку: первые полчаса подруга будет громко рыдать; еще минут двадцать – разнообразно посылать очередного неудавшегося жениха по неприличным адресам; к началу второго часа от вина они перейдут к дедовскому самогону, который трогать вообще-то нельзя, но по такому случаю…

– Я прошу прощения, вы не могли бы мне помочь?

Алена вскинулась, инстинктивно прижала к груди сумочку, но сразу выдохнула.

Старик в пальто стоял посреди ярко освещенной аллеи, держа в руке собачий поводок. Расстегнутый ошейник беспомощно распластался на земле.

– Мне очень неудобно просить, но, видите ли, собака убежала. Я зову-зову, а она никак. Лайма! Лайма!

Вместо Лаймы на параллельной аллее заржали студенты, что Алену окончательно успокоило.

– А большая собака? – спросила она.

Манаться по кушерям в поисках какой-нибудь овчарки или добермана не хотелось: тяпнет еще вдруг. Да и время как бы уже…

– Да нет, такая вот, – дед показал руками полметра, от чего ошейник грустно звякнул по асфальту. – Супругу покойную слушала, а меня совсем не воспринимает.

Алене стало окончательно стыдно. Ладно, подождет подруга еще пять минут.

– Туда побежала? – спросила она, уже углубляясь в растущие по левую руку кусты: больше собаченции деться было некуда.

Дед не ответил.

Никакой собаки в кушерях видно не было.

Алена уже злилась на себя за излишнюю податливость – возись тут в потемках с этой шавкой, не уйдешь же теперь просто так.

– Я говорю, туда побе…

Петля из поводка сомкнулась на ее горле с такой нечеловеческой силой, что у Алены потемнело в глазах.

Нож вонзался в спину, в бока, в шею, в щёки.

Она умерла еще до того, как успела захрипеть.

У того, что больше не было Тельманом Денисовичем, не сбилось дыхание и не изменилось нейтральное выражение лица.

32

Вспыльчивость Ротарь в людях не любил: по его опыту, с тем, кто не умеет себя контролировать, никакого дела в конечном итоге не будет. Молдаван (так его называли околомусорские и околобандитские клиенты по окнам) со всеми находил общий язык и как-то органически, инстинктивно умел к себе располагать.

Ругать себя он тоже не любил: дело это бесперспективное, только еще глубже закопаешься. Но сейчас – ругал.

Зря сорвался на ровном месте; зря довел себя до такого состояния; зря обгавкал бедного инженера. С концами увольнять Сухомлина Ротарь, конечно, не собирался (да и не смог бы – партнеры, как-никак), но делать первый шаг к примирению тоже не планировал, – какого хера?! Думает пусть, прежде чем рот открывать. Это полезный, вообще-то, по жизни навык. Дебил, блять, выдумал себе проблемы!..

Ротарь осознал, что снова себя накручивает, и выдохнул: по-настоящему, с силой, сквозь зубы.

Стресс он снимал как привык – работой. Заказов было дохрена, потенциальных заказчиков – еще больше; Ротарь кружил по городу и ближней области на старом «каблуке» «Иж–2715», закидывал готовые комплекты, жал нужные руки, подписывал нужные бумажки, откидывал нужные объемы в производство, – и старался не думать о том, что без новых патентов, без внедрения технических усовершенствований, (без Сухомлина) он вот этой беспонтовой дрочнёй и будет заниматься до пенсии.

Или, что при нынешних раскладах было более вероятно, до первого серьезного инфаркта.

– Братан, а чего тяжелые такие? – как-то спросил его заказчик в Сальске. – Сейчас в Москве, базарят, в два раза легче делают.

Ротарь еле сдержался, чтобы не сказать: нахера тебе в твоем блядюшнике легкие окна?! Здание, в котором происходил ремонт, явно должно было стать рестораном с элементами казино и борделя: фасад уже красили паскудным золотом, характерным для таких заведений.

Вместо дерзости хохотнул, хлопнул собеседника по плечу:

– Да в Москве говна тебе, братух, в керамопластик намешают такого, что рама с полплевка поломается. И в три конца еще по баблу навалят, они ж там нас всех за колхозников держат!

– Пидоры они там все в Москве, – предсказуемо ответил тогда заказчик, и отвлекся на какую-то другую бордельную проблему.

Ротарь знал, что таких вопросов будет всё больше, и отделаться от них домашними заготовками будет всё сложнее: люди отстраивались, начинали разрешать себе думать не на неделю, а на год-два вперед; хотели большего и лучшего за свои деньги. Скоро на одной харизме и вась-вась выезжать уже не получится.

Именно поэтому он сейчас и ехал на предварительную встречу с завхозом здания администрации области: это был не сальский стрипушник, а в потенциале большой и жирный клиент.

Машину Ротарь бросил далеко, аж на улице Суворова; надо было прогуляться, очистить голову. Завхоз этот был такой важной птицей, что его контакт далеко не с первого раза удалось пробить только через знакомых дальних знакомых, – и потом за свои