Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Встречу назначали тоже долго и мутно: Ашот Суренович был то в отпуске, то в командировке, то еще хер знает где, – и это несмотря на все положенные имена, фамилии и прочие заклинания, которые проситель озвучивал по телефону его секретарше. Ротарь даже оставил свой домашний номер, чего обычно не делал, – не ждал, на самом деле, что ему перезвонят. И вообще, по правде говоря, всё меньше верил в эту затею: скорее всего, знакомые знакомых просто развели Молдавана на побухать, а вопрос решить даже не попытались (если вообще могли).

Но тут, буквально вчера, домашний телефон зазвонил – в полдевятого вечера; не то чтобы в разумное время, но и не неприлично поздно. Профессионально бодрый женский голос сказал:

– Иван Андрияшевич, вас ожидают у Ашота Суреновича. Завтра, 24 апреля, 13:00.

Сразу было понятно, что звонят из серьезного учреждения: ни «здрасьте-до свидания» (много вас таких), ни «удобно ли говорить» (куда ты денешься), ни адреса (проситель должен знать наизусть), ни единой вопросительной нотки (опять же, куда ты денешься).

Даже с учетом прогулки Ротарь пришел к обладминистрации почти за полчаса до назначенного времени; одернул себя – не мальчик, чтобы в людской сидеть, глазами хлопать. Перешел Большую Садовую (которую по привычке всё еще называл улицей Энгельса), присел в парке у памятника Первоконникам на скамейку, прокрутил еще раз мысленно возможные сценарии разговора.

Беседа явно так или иначе пойдет об откатах – вопрос только, в каком размере. В случаях таких больших заказов брали, вроде, десять-пятнадцать процентов; на это Ротарь пошел был без вопросов. Но это с проверенных, давних партнеров, – а если ему, человеку с улицы, зарядят больше? Маржинальность у «Окон-Дон» была процентов двадцать; делать большие объемы себе в убыток на перспективу (а завхоз явно будет продвигать такую тему) Ротарь не столько не хотел, сколько не мог себе позволить. Проебешься полгода в ноль, просядешь по остальным клиентам, тут-то тебя и сожрут – не москвичи, так кто половчее из местных.

Он в деталях представил себе незнакомого Ашота Суреновича: лет под полтос, пузатый, с лоснящейся мордой, в кожане, несмотря на уже почти летнее тепло. Сто пудов наблатыканный, дерзкий с охуевшим коммерсом; с таким не прокатят приколы про пидоров-москвичей. Ротарь ругал себя за то, что со всей последней суетой (и с постоянным, давящим беспокойством о Лясе) не выработал заранее линию поведения, не навел про этого Суреновича справки, не подготовился получше…

Чуть не пропустил за этими мыслями назначенное время, – молодец, конечно, был бы, если бы опоздал!

В час дня выяснилось, что: во-первых, завхоз сидел не в какой-нибудь там подвальной подсобке на задах монументального здания областной администрации, а в большом светлом кабинете с окнами на Ворошиловский. Во-вторых, Ашот Суренович был худой, подтянутый, плюс-минус одного с Ротарем возраста, и носил не кожан, а светло-голубую отглаженную рубашку с короткими рукавами. В-третьих, разговаривал он – гладко и официально, как будто читал заранее написанную помощниками речь.

– Прошу извинить, Иван Андрияшевич, я долгое время был недоступен, очень много работы сейчас. Присаживайтесь.

Ротарь к такому повороту событий готов не был – и опустился на гостевой стул неловко, на полжопы; как школьник, вызванный завучем по воспитательной работе. С неудовольствием услышал свой голос – высокий, противный:

– Я как бы извиняюсь, мне общие знакомые сказали, что с вами можно обсудить, так сказать, вопросы, связанные с параметрами реконструкции оконных, как говорится, элементов фасада…

Ашот Суренович слушал, не перебивая, не меняя выражения лица и глядя Ротарю прямо в глаза.

– Я вот принес примерный просчет, но это, как вы понимаете, прикидочные цифры, по любому моменту мы готовы обсуждать отдельно, чтобы достичь, так сказать, взаимовыгодных договоренностей…

Уже к этому моменту понял: нет, всё. Не будет у него никакого контракта с обладминистрацией. Таких кустарей-одиночек, как он, этот Ашот Суренович явно грыз и выплевывал по десять в месяц. Странно даже, что вообще согласился разговаривать, – обоим уже понятно, что только время тратят.

Завхоз вдруг заговорил:

– Отзывы о вас и вашей компании, Иван Андрияшевич, крайне положительные. Я бы хотел начать с пробного остекления первого этажа во внутреннем дворе, по итогу которого мы примем решение о формате и объеме дальнейшего сотрудничества.

Ротарь захлопал глазами, как дурак. Выдавил из себя:

– А по условиям…

Ашот Суренович впервые за весь разговор перебил:

– Мои люди сравнили варианты по рынку, ваши цены – вполне конкурентные. На первом этапе работаем по базовому прайс-листу. Далее, в зависимости от сроков и качества выполненных вашей фирмой работ, возможен пересмотр условий оплаты в сторону увеличения, но гарантировать пока я ничего не могу. Договорились?

Ротарь, так до конца и не верящий услышанному, резко переключился с просительного блеяния в свой обычный, босяцко-панибратский деловой режим:

– Вы мне тогда дайте кого-то из своих, я с пацанами свяжу. Они завтра же буквально подъедут, всё промеряют, всё сделают как в лучших домах Лондо́на и Парижа, ха-ха!

Ашот Суренович на дурацкую шутку не отреагировал, взял из специальной подставки на столе чистый лист бумаги, ровно написал на нем имя, фамилию и телефон, сложил вдвое и подвинул в сторону посетителя.

– Это мой заместитель, сотовый номер. Пусть там скажут, когда будут звонить, что глобально по окнам вопрос с Ашотом Суреновичем решен.

Но и на этом чудеса не закончились. Когда Ротарь уже встал, обеими руками пожал одну руку завхоза, шутканул еще одну прощальную шутку (Суренович снова сделал вид, что ее не услышал) и повернулся к двери, ему в спину прозвучал тихий голос хозяина кабинета.

– Иван Андрияшевич, я прошу прощения, если лезу не в свое дело…

Ротарь замер, боясь обернуться. Завхоз продолжал:

– По имеющейся у меня информации, у вас сложилась непростая ситуация в семье. Если позволите, я представлю вас одному из лучших педиатров бывшего СССР, светилу мирового уровня. Он мой близкий друг, работает в Ереване, но на следующей неделе приедет погостить сюда, в Ростов.

Ротарь понял, что сейчас заплачет. Взял себя в руки, сильно укусил изнутри за щеку, скривился от боли; наконец, повернулся: Ашот Суренович протягивал ему второй сложенный вдвое лист бумаги – гораздо более важный и ценный, чем первый.

– Я просто даже не знаю, как вас благодарить, – сказал Ротарь срывающимся голосом, пряча бумагу во внутренний карман куртки. – Хотите, я вам бесплатно все окна во всём здании захерачу?

Завхоз ровно, уголками рта, улыбнулся.

Ротарь всё не мог успокоиться, захлебывался словами:

– Я просто, честно, ну, не думал, что так бывает. Думал,