Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

Осекся.

Ашот Суренович закончил его мысль:

– …говно конченое?

Ротарь замешкался, но в итоге неуверенно кивнул.

– А вот, как видите, не все, – сказал завхоз. – Всё, прошу извинить, у меня следующая встреча.

Ротарь не помнил, как вышел из здания обладминистрации, как дошел до брошенной за три квартала машины, как доехал домой.

Он впервые за (сколько? годы? всю жизнь?) очень долгое время по-настоящему верил, что теперь всё будет хорошо.

33

Олейников и Ишханов отнеслись к появлению двери по-разному.

Ишханов был уверен, что это чья-нибудь идиотская шутка, о которой надо рассказать директору интерната – и пусть взрослые разбираются.

Олейников, впервые услышав об этом, заорал:

– Т-ты дебил совсем?! Это мы ее нашли, она теперь – наша!

– Нахера она нам сдалась? Дверь же просто. Хоть и странная.

Накануне они ее обошли вокруг: оказалось, что с обратной стороны дверь точно такая же, с круглой ручкой и табличкой «Не входить!». Открывать пока не пытались – инстинкт самосохранения у интернатских был развит очень сильно. Сначала надо было понять, как да что.

Сидели в штабе прямо на первой робкой траве, распинав по сторонам мусор. Спорили.

– И что, она тут неделю стоит, и никто, кроме нас, не увидел? – спрашивал Ишханов. – Сто раз бы уже спиздили или разломали, на костер пустили.

– Я тебе говорю, она наша! П-просто наша, и всё!

– Хуйня какая-то. Наша, ваша… Давай Петренко покажем?

– Да ты охерел? – снова взвился Олейников; он в последние дни стал взвинченный, психованный. – Обойдется! Т-толку от него всё равно нихера не б-будет: бэ да мэ. П-пусть там это, деревяшки свои сраные строгает.

Для убедительности он плюнул себе под ноги.

Новенький действительно почти перестал общаться с друзьями. Он отходил от фрезерного станка, только чтобы бездумно посидеть на уроках, поесть и поспать. Птички получались всё лучше, но он уже знал, что внутри каждого деревянного обрубка живет бесконечное многообразие зверей, птиц, рыб, форм, – и всё это он хотел выпустить из дерева на волю. Приступы беспричинного страха больше не повторялись, зато ровный, фоновый ужас поселился где-то глубоко внутри него. Ворочался, гнездился. Умолкал только тогда, когда дерево в руках Степы открывало свое истинное предназначение.

– Я, короче, не знаю, – Ишханов встал и отряхнул штаны. – М-может, это вообще инопланетяне поставили.

Он поднял камешек и вполсилы пульнул его в дверь. Тот стукнулся и отлетел в сторону самым обычным, земным образом.

Олейников вскочил.

– Сука, ты чо творишь?! Т-только кинь еще что-нибудь в нее, я тебе… Я тебе… Руки-ноги п-переломаю!

Ишханов молча покрутил пальцем у виска, развернулся и пошел в сторону интерната.

Вскоре рядом запыхтел догоняющий Олейников.

– Слушай, ты это, извиняй. Нашло что-то. Хер с ней, правда, с дверью этой. Стоит – и стоит, не нашего ума дело.

Ишханов для виду еще подулся, но скоро молча хлопнул друга по плечу – в том смысле, что извинения приняты.

Этой ночью Олейников снова спал спокойно, без слез.

Ему опять снился теплый свет, пробивающийся из-под невозможной двери.

34

Грузить сраные консервы Шаман ходил уже даже не из-за денег (каких?.. для чего?.. он уже почти забыл, зачем всё это затеял), а чтобы сохранить ощущение предсказуемости собственной жизни.

На школу он забил: всё равно поставят там в конце все, какие надо, оценки; а не поставят – так и хер на них. Кроме того, до майских праздников оставалось всего несколько дней, и никто уже ничего не делал; даже в старой, нормальной, школе учителя к этой неделе начинали массово исчезать на подозрительно синхронные «больничные».

Тренироваться он больше не мог себя заставить – не из-за вартановского нокаута как такового, а из-за навалившегося после него ощущения беспомощности. Перестал верить, что его тело способно двигаться нужным образом и с нужной скоростью. Перестал себя узнавать.

Саша догадывался, что дело ни в каком не в теле, а в голове. Это и в боксе, и во всей остальной жизни всегда было именно так.

Вспомнилось: еще давно, в Новошахтинске, когда он был совсем малы́м, у них на участке завелся кот. Темно-серого цвета, игручий, веселый. Не собственный кот Шамановых, а просто приблудная зверушка. Маленький Санек выносил ему в блюдце молоко; даже Леха (уже тогда противный и скорый на оплеуху) кошака полюбил и велел называть его почему-то Михаилом. Именно так – полным именем. Коту шло.

Одним утром Саша увидел, как Михаил закусился во дворе с другим уличным котом, реальным бандитом: уши рваные, полхвоста нет, глаза лютые, как у тигра. Как это заведено у кошаков, Михаил с соперником начали распушаться, выдрючиваться друг перед другом и дикими голосами орать. Санек это дело увидел из окна кухни; пока бросал вилку с недоеденной яичницей, пока бежал к двери, пока влезал в уличные говнодавы (дело было зимой), – коты сцепились; не успел разнять.

Михаил получил тогда знатных кошачьих пиздюлей – и надолго куда-то исчез. Саша увидел его сильно позже, через месяц или два: осунувшегося, с грязной шерстью, но вроде без видимых ран. Обрадовался, позвал:

– Михаил! Кс-кс-кс! Мишаня!..

Зверь тускло посмотрел на своего бывшего друга – и скрылся в грядках. Больше Шамановы его не видели.

Вот именно Михаилом себя Саша сейчас и ощущал.

– Хули ты там задумался, пионер? – вякнул кто-то из грузчиков.

В последнее время они подгоняли Шамана без былого задора, чисто по привычке, – сидели на своих ящиках, сдвинув головы, что-то оживленно обсуждали сиплым шепотом.

Саша оттащил последнюю на сегодня паллету кабачковой икры, которой он теперь люто вонял; странно, что дома никто ничего по этому поводу не сказал; только Берта стала при встрече вопросительно его обнюхивать и потом смешно чихать, тряся брылями и ушами.

Он посмотрел в ультрамариновое небо – и впервые понял, почему все заводские кузьмичи курят. Хотелось поставить какую-то осязаемую точку в этом ослином бессмысленном труде, вознаградить себя за убитые часы и заодно повысить шансы на раннюю и хуевую смерть.

Шаман вздохнул, забрал деньги, переоделся и вышел из «Смычки». Он не имел никакого представления о времени: что-то там вторая половина дня, часа два-три?.. Ослепительное южное без пяти минут лето сияло, пахло свежестью, тихо перебирало листьями деревьев. Домой не хотелось; собаке гулять вроде как было еще рановато. Раньше Шаман пошел бы в парк Горького, но встреча с ебанутой бабкой и ее пластмассовым «унучком» так противно зудела в памяти, что знакомых аллей Саша избегал уже несколько недель как. Двинул к Пушкинской, а по ней