Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

– в сторону Драмтеатра, известного в городе как Трактор. По правде говоря, здание больше напоминало танк, чем трактор: мощные, выдающиеся вперед застекленные «гусеницы» и огромная бетонная башка между ними. Шаман об этом несоответствии никогда не задумывался. Ему просто хотелось быть одновременно среди людей и там, где шанс встретить знакомых был минимальным. Окрестности драматического трактора-танка для этого подходили.

Он брел по длиннющей Пушкинской, глядя в никуда перед собой. Около университетских корпусов РГУ гоготали студенты; дальше, уже в районе перекрестка с Крепостным, верещали дети, пестрели платки бабок на скамейках.

Вопли долбили по ушам, Шаман скривился и ускорился – так, что не заметил, как проскочил парк Октябрьской революции и вырвался на Театральную площадь. Ощущения времени по-прежнему не было; от мысли о пути домой Сашу косоёбило.

Перешел было на сторону парка Вити Черевичкина, но там происходил какой-то неясный мусорской движ: скопившиеся у входа машины с мигалками и без, перегороженный вход, суетящиеся люди с погонами и без погонов (но было понятно, что всё равно с погонами). Никаких косяков за Шаманом не было, но на всякий случай он проскочил быстрым шагом и этот участок Садовой.

Не заметил, как дошел до памятника Карлу Марксу, – почти до самой, то есть, Нахичевани. Осознал, что устали ноги, ноет спина, хочется есть, а в рот будто насыпали горсть серого песка из Гребного канала, – и злобно подумал: «Сука, как старый дед». Завертел головой в поисках нужной автобусной остановки: дело ощутимо начинало идти к вечеру; брат по-любому снова забыл накормить собаку, а мама…

До остановки он так и не дошел: остановился на полушаге у ворот Нахичеванского рынка, как ударенный.

Саша был пацаном наблюдательным. Он давно, уже с год-полтора как, обратил внимание: раньше нищие обитали только у кладбищ в праздничные дни, у церквей в другие праздничные дни и на Центральном рынке почти всегда (брат наставительно фыркал в том смысле, что это всё цыганская мафия и наводка для карманников, но Саше нищих всё равно было жалко). Сейчас же подаяние просили везде, повсеместно, без оглядки на календарь; и делали это, по наблюдениям Шамана, теперь уже совсем другие люди – на них не было лохмотьев, они не причитали рифмованными присказками, не совали прохожим в лица культи. С протянутыми руками на людных перекрестках и в парках стояли прилично одетые пенсионеры, зашуганного вида грязные девочки-подростки, мужчины средних лет в одежде как с чужого плеча, неопределенного возраста остролицые женщины в платочках на головах…

…С протянутой рукой у ворот Нахичеванского рынка стояла их с Лехой мама.

В аккуратно завязанном под подбородком светлом платочке.

Глядящая себе под ноги.

С висящей на шее картонной табличкой: «На лечение».

Cаша не осознал, как оказался рядом с матерью, как отшвырнул в сторону мерзотную картонку, как затолкал маму в маршрутку. Не помнил, что у нее спрашивал.

Очень хорошо запомнил только ее растерянный ответ:

– Меня Алеша попросил денег достать. Сказал, что очень важно и очень срочно – вопрос жизни и смерти. А я ж откуда возьму?.. Я не работаю, занять – не у кого…

Шаман не бесился, не истерил, не ощущал в себе никакого демонического присутствия, когда решил: «Леху – убью».

35

Обещанное Натаном Борисовичем Худородовым «по-плохому» никак не наступало, и Пух предпочел об этой реплике забыть. Он давно уже сообразил, что отец с прошлой осени не говорит того, что думает, и не делает того, о чем говорит. А может, так было всегда, – просто институтская дисциплина, общая предсказуемость академической карьеры и ровная жизнь их семьи удерживали Натана Борисовича в рамках, из которых он теперь окончательно выломился.

Аркаша продолжил свою дневниковую мысль: «Кому-то повезло жить в эпоху Великих географических открытий. Кому-то повезет жить в эпоху покорения космических просторов. А я живу во время…».

Остановился.

Он и сам не понимал, в какую эпоху живет. Очевидно было, что раньше всё было лучше. И потом, в будущем, всё тоже будет прекрасно: Аркаша читал много фантастики – и давно примерял на свое собственное будущее тамошние идеи. Про космос дело было практически решенное; к машине времени, правда, оставалось много вопросов; но уж насчет летающих автомобилей, лекарства от всех болезней и повальной роботизации сомневаться не приходилось: всё это уже маячило на горизонте. Горизонт, правда, как ему и положено, всё время удалялся.

Пока получалось, что Аркаша живет в эпоху бесконечной Взрослой Хренотени.

Пух исправил последнюю фразу в дневнике на «сложное время», зачеркнул, еще раз исправил на «непростое», полюбовался на результат: получилось глубокомысленно, не по годам основательно.

Следующая мысль всю эту основательность сразу разрушила, но Пух не дал ей вырваться на свободу и захлопнул общую тетрадь.

А подумал он о том, что современникам великих мореплавателей жилось, на самом-то деле, отвратительно (еще бы: без «сникерсов», газированной воды в бутылках и горячей воды в кране! И без крана, в сущности, тоже). Да и при роботизации с освоением дальнего космоса явно не обойдется без каких-нибудь жизненных тягот: вон, даже в «Гостье из будущего» орудуют космические пираты; что уж говорить о будущем, которое показывают в «Терминаторе–2».

Тут Аркашино настроение испортилось окончательно.

Он в очередной раз был дома один. Уроки закончились еще до обеда, потому что с физкультуры всех отпустили.

Мама пропадала на работе так подолгу, что у них с Аркашей почти перестали совпадать жизненные ритмы: виделись они только за завтраком, и то не каждый день; когда мама возвращалась вечером, Пух обычно уже спал. Выходных у нее становилось всё меньше, плюс пару дней назад Аркаше и Натану Борисовичу было сказано, чтобы на майские праздники они развлекались самостоятельно: дела у «СБД» мощно шли в гору, а бюджетное планирование пребывало, по выражению Софьи Николаевны, в зачаточном состоянии.

Отец тоже стал где-то подолгу пропадать. Следы его присутствия и жизнедеятельности в квартире наблюдались повсюду: порванные и мятые, как в клетке у хомяка, газеты; испещренные мелким почерком блокнотные обрывки; мятые конверты. Сам же Натан Борисович появлялся дома под вечер, мрачный и неразговорчивый (что Аркашу вполне устраивало).

Пуха вдруг осенило: исполнилась его многолетняя мечта. Чтобы от него все отстали. Чтобы не было уроков игры на ненавистном фортепиано. Чтобы мама не зудела про домашку, а папа… Хотя, честно говоря, к папе у него до прошлой осени не было никаких претензий.

Аркаша опустился на диван в гостиной и потер кулаками предательски защипавшие глаза. Подумал: интересно, это со всеми желаниями так? Исполняются только тогда, когда уже не надо, и