Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков

тоже обомлел. Во главе стола высился с бокалом вина насупленный Мурман в темном дакроновом костюме. У людей, готовящихся выступать, знаю по Лиде, всегда недовольный вид, такое впечатление, что на трибуну их загоняют силой. Слева от цеховика стоял начальник милиции Гурам, по совместительству, кажется, тамада, он только что предоставил слово злодею. Справа от Хозяина, к моему изумлению, сидел красный и потный Добрюха, на нем, несмотря на жару, были кудлатая серая папаха и белая косматая бурка с квадратными плечами, как у Чапаева. На груди снабженца сиял знакомый золотой крест, только цепочка стала теперь вдвое толще, а пояс украшал кинжал в черненых ножнах с крупными самоцветами. Возле Петра Агеевича устроились Инна и Римма со свежими, как из парикмахерской, прическами. Сестры Бэрри тщательно накрасились и нарядились в веселенькие платья с глубокими вырезами.

– Я поднимаю этот бокал за мудрость жизни… – наконец тяжело начал Мурман, он говорил с сильным грузинским акцентом.

Сначала оратор долго и витиевато рассуждал о том, как коварна и обманчива судьба: тот, кто кажется сначала другом, может оказаться пригретым на груди змеем и ужалить в сердце в самый неподходящий момент. Наоборот, тот, в ком ты видишь соперника, даже врага, может стать тебе верным соратником и даже братом.

Я оглядел стол, уставленный кушаньями, бутылками, заваленный снопами зелени, и увидел знакомые лица: печального Давида, Нинон, Машико, Батуриных и Диккенса, весело махнувшего нам рукой. Они старались дожевать то, чем набили рты, незаметно, чтобы не нарушить торжество момента. Башашкин строго погрозил мне толстым пальцем. Тетя Валя обиженно смотрела мимо.

И тут я, о чудо, заметил целехонькую, без изъяна «соньку», возродившуюся, как феникс, из обломков. Сияя черным пластмассовым глянцем и металлическими панелями, она гордо стояла на журнальном столике, под который задвинули вскрытую импортную коробку с надписью «SONY». А Мурман уже несколько раз пытался выпутаться из тоста, но снова уходил в дебри цветистых кавказских излишеств, наконец он все-таки прорвался к финишу:

– Я хочу выпить за моего нового друга, брата и компаньона, многоуважаемого Петра Агеевича, большого человека и настоящего мужчину, он умеет постоять за себя и за свою женщину! Пусть этот старинный кинжал будет вечным залогом нашей дружбы!

Все выпили и с жадностью набросились на еду, налегая на принесенного сразу после окончания тоста жареного поросенка, от которого вскоре остались пятачок и копытца. Услужливый подтолкнул нас, и мы на цыпочках, как надлежит опоздавшим, прошли к свободным стульям.

– Ты где шлялся? – грозно спросил дядя Юра, когда я уселся рядом.

– Долго рассказывать.

– Ох, ты и получишь у меня на орехи! А сейчас ешь – вон какая жранина! Поросенок уже кончается.

Стол и в самом деле был хорош, ломился от закусок! А тут еще официант внес небольшой мангал с угольками, мерцающими в поддоне. На шампурах скворчали, пузырясь жиром, смуглые куски мяса.

– Что здесь происходит? – поинтересовался Анзор, осушив пару бокалов красного вина и закусив белым пористым сыром.

– Празднуем, что все хорошо закончилось, – объяснила тетя Валя, уминая сациви.

– Это, значит, всё Диккенс устроил? – спросил я, пронзая вилкой ветчину: на нервной почве мне жутко хотелось есть.

– Скажешь тоже! – фыркнул Башашкин, поглощая фаршированный баклажан. – Когда Диккенс пришел, они уже скорешились. Ты самого главного не знаешь…

– Нин, подай мне лобио! – попросила Машико, сослепу показывая на потроха в томате.

– Съешь лучше форель! Во рту тает.

– Мясо – чистая вырезка… – похвалила тетя Валя. – По три пятьдесят на рынке.

…А случилось вот что. Пленную троицу повезли к Мурману – на правёж. По пути он стал упрекать ветреных сестер Бэрри, мол, не могли, вертихвостки, подождать несколько дней, пока он из Москвы вернется, сразу переметнулись, пошли по рукам, побежали мужикам на шею вешаться…

– Муж в отлучке, жена на случке! – нагнувшись к нам, чтобы взять острый перчик, со смехом подсказала казачка, раскрасневшаяся от вина и шашлыка.

– Нинон, когда Сандро будет? – спросил Анзор и с удивительным умением съел хинкали, не уронив на подбородок ни капли сока, на его тарелке уже лежали полдюжины вершков из жесткого теста.

– Завтра. Да видно, зря я больного с койки сдернула. Все и так обошлось. А что такое?

– Разговор к нему есть – серьезный…

…В ответ училки, плача и заламывая руки, отпирались: мол, никому они на шею не вешались, а просто подружились с соседом по дому без всякой задней и передней мысли, с хорошим компанейским человеком, потому что Мурман пропал на полторы недели, ни ответа ни привета, а отпуск есть отпуск, он один раз в году, и прожить его надо так, чтобы не было мучительно больно.

– Больно я вам обещаю! – пригрозил Хозяин.

…А в Москве он не прохлаждался, искал нужных людей, но кто же виноват, что в проклятом Центросоюзе все поразъехались: кто в отпуск, кто в командировку. И что теперь делать с этой чертовой пастой для шариковых ручек? Она же сохнет. Склад забит, реализации никакой, дохода нет, а с химзаводом рассчитываться пора, им тоже надо наверх «калым» за левое производство отправлять…

– Центросоюз, ты сказал? – пролепетала Инна, успевшая сойтись с Добрюхой поближе.

– Центросоюз, – кивнул Мурман.

– Так Петя же там, кажется, и служит…

– Уже Петя… – набычился мингрел и вдруг заорал: – Где служит?

– В Центросоюзе…

– Кем?

– Не знаю… каким-то начальником…

– Как фамилия?

– Добрюха…

– Что-о?! И вы молчали, стервы! Стой! – страшным голосом крикнул Хозяин шоферу.

…Так из врагов они стали друзьями, а сестры Бэрри были прощены и одарены по-царски. Услужливый снова включил «соньку» (ее срочно добыли взамен раскуроченной в распределителе), и тут же из динамика полилось волшебное многоголосье ансамбля «Орэра»:

Тополя, тополя,

В город мой влюбленные,

На пути деревца,

Деревца зеленые,

Беспокойной весной

Вы шумите листвой,

И не спится вам вместе со мной…

Когда песня закончилась, Анзор хлопнул полфужера коньку, налил себе еще, встал и со скромным достоинством попросил у тамады позволения сказать тост. Мурман благосклонно кивнул, майор Гурамишвили разрешил. Агеевич только хлопал глазами, пил, не переставая, и благостно улыбался, кажется, он еще плохо соображал, потрясенный и сбитый с толку крутыми виражами судьбы. Инна, как жена, подкладывала ему в тарелку деликатесы и заставляла закусывать.

– Батоно Мурман Вахтангович, уважаемые гости! – начал Железный Дровосек. – Однажды к великому царю Баграту, пришел его любимый племянник, которому владыка Имеретии никогда ни в чем не отказывал…

– Слушай Пцыроха и на ус мотай! – толкнул меня в бок Башашкин.

– …Пришел и сознался, что полюбил дочь простого виноградаря, увидел ее у источника с