Современная румынская повесть - Захария Станку

class="p1">Лилика Доброджану поставила пластинку. Она застыла, вслушиваясь в мелодию, и я разглядывал украдкой ее округлый подбородок с ямочкой, волосы, «конским хвостом» собранные на затылке, черные влажные глаза — их тяжелый, сердитый взгляд скользнул по мне, когда я залпом выпил рюмку. Было у меня такое чувство, будто я видел когда-то эту девушку, а где и когда — не мог вспомнить, но только я был уверен, что видел.

Букур, Темэрашу и студент-жених отошли к окну, чтобы насладиться прохладой ночного воздуха, напоенного благоуханьем мяты и сена.

К полуночи я уже хорошо подвыпил и крикнул Букуру, прося послать за вином, потому что мне обрыдла эта мыльная пена (мыльная пена — это пиво). Денег, чтобы заплатить, у меня хватало: в отделе мне выдали подъемные, причитающиеся начинающему учителю, в размере целой зарплаты, а я потратил из них всего сотню лей.

Но Лилика воспротивилась.

— Больше нельзя, — заявила она. — Вы все уже хорошенько выпили. Пускай лучше Букур принесет арбузы. Санду, — попросила она, — там, за дверью, два арбуза, притащи их, съедим холодненького и разойдемся.

— Но может, товарищ Чернат хочет еще повеселиться, — слабо сопротивлялся Букур. — Эй, женишок, — крикнул он студенту, — подсядь-ка к Нуце, а то она заснула. А ну-ка, Темэрашу, отправляйся, расколдуй ее от чар секретарши. Скажи, что на улице звездопад, что она прекрасна, — наговори с три короба, хоть напугай водяным, только бы не уходила, охота выпить еще по стопочке!

— Так выпьем, — снова взялся я за свое. — Только чего-нибудь крепкого. Принесите цуйки и смените пластинку! Ну ее к черту! — И я принялся философствовать: — Когда летишь под откос, надо пить. Алкоголь облегчает падение. Давайте же пить и петь. Не глядите на меня так гневно, дорогая барышня, — крикнул я Лилике сердито, потому что никак не мог припомнить, где ее видел. Потом, немного придя в себя, я воскликнул со смехом: — А где же почтеннейший служитель шекспировской музы? Отправился за черепом Йорика? Уникальный талант этого края страдает животом и надеется вылечиться травами! Надо бы ему остаться с нами и порадоваться, что прибыл талант ему под стать.

Я снова встретился с полным презрения взглядом Лилики, и это снова меня взбесило:

— Дорогая барышня, прошу вас, пожалуйста, отведите от меня взгляд, потому что… не знаю, ей-богу… что меня… что меня…

Я клокотал от бешенства.

— Что же вы не договариваете, дорогой товарищ? — рассмеялся учитель, оставивший дома жену. — Уж коли начали, так и кончайте. Что это: «Что меня… что вы меня любите!» — вот что вы хотели сказать!

Бедняга хотел еще что-то исправить.

— Молодчина, старик! — подхватил Букур. — Они любят друг друга! Да вы только на них посмотрите — оба покраснели! Конечно, любят! В точности как в песне.

Он втянул шею и запел:

Любовь моя к тебе зажглась,

Как зажигается сигара…

Лилика сняла иглу с пластинки, закрыла патефон и сказала девушкам:

— Пошли спать.

Потом обратилась к остальным:

— Спокойной ночи! Завтра, товарищ Чернат, мы поможем вам раздобыть капустный рассол. Говорят, он снимает тошноту и голова становится яснее.

Она закутала шею и плечи в длинную красную шаль (вышитые концы шали, украшенные бахромой, касались ее колен) и скрылась за дверями следом за Нуцей и секретаршей; тут же исчезли и Темэрашу, «женишок» и учитель, которого ждала жена. Ночной ветер перебирал листья винограда, увившего стену до самой стрехи.

Оставшись вдвоем, мы с Букуром минуту молча смотрели друг на друга, пожимая плечами и недоуменно склонив голову набок. Потом Букур сказал:

— Пошли на улицу, здесь жарко, задохнуться можно.

— Пошли, — подхватил я, — что нам дальше делать, если нас покинули «сеятели». Эта директорша заставит родить и каменистую дорогу. «Трудолюбивые сеятели», хе, хе, хе!

Во дворе школы остро пахло листом грецкого ореха. Мы прошли через сад и оказались у пролома ограды, отделившей сад от поля. Букур шагал впереди, а я послушно следовал за ним — мне было все равно, куда идти. Миновали деревянный мост через речку и двинулись дальше, по пустынному полю. Луна раскачивалась на крючке облаков. Дыханье ветерка несло запах полыни. Поле после покоса расцвело во второй раз, оно расстилалось бескрайней далью, насколько хватал глаз. Поле спало и видело сны, и душа его возносилась благовонием трав. А на его краю, там, где ночная мгла сбивалась в темную пелену, глазели на одинаковом расстоянии желтые, как пыльца, пятна.

— Что там такое? — спросил я Букура, подстраиваясь к его шагу.

— Чилибия, станция Чилибия.

— Ах, вот оно что! — произнес я, замедляя шаг, как будто в кулаке у меня был зажат железнодорожный билет Галац — Бухарест через Чилибию — Дорога надежды… Великое призвание…

— Слушай! — повернулся ко мне Букур. — Уж не пишешь ли ты стихи?

— Прозу, — ответствовал я. — Опубликовал восемь очерков.

— А! Так вот почему ты нес околесицу насчет того, что летишь под откос! Значит, следует понимать, что Тихое Озеро станет могилой твоего таланта. Оно может быть. Уж больно ты горячо на этом настаиваешь. Но скажи мне, ты умеешь ездить верхом?

— Умею.

— Коли так, постой здесь, подожди меня немного.

Мы были теперь довольно далеко от села. Где-то рядом на жнивье паслись кони. Букур направился прямиком к буланому коню, который пофыркивал, уткнувшись носом в траву. Конь испуганно отпрянул, но Букур ринулся ему наперерез и с удивительной ловкостью вскочил на него. Этого коня он привел мне, помог оседлать и сказал:

— Ты его пришпорь, а я за тобой следом!

Я сжал ногами конское брюхо, и конь подо мною рванулся в галоп. Позабыв все на свете, я скакал вперед как безумец. Ночной ветер, бивший в лицо, привел меня в чувство. Обогнув поле, я повернул к селу и остановился у межевого камня, чтобы погладить влажную, бархатистую морду коня, на которой повисла ниточка пены. Прислушавшись, я различил конский топот. Вскоре Букур догнал меня, соскочил на землю, и мы снова отпустили коней на волю, а сами побрели к селу.

— А ты ничего себе гнал, — произнес Букур с восхищением. — Мой почему-то все время спотыкался. Ну как, стало легче? Ты сегодня вечером здорово выпил. А уж наговорил!.. Целый ворох глупостей.

«Выставил себя на посмешище, — пронеслось у меня в голове, и я готов был провалиться сквозь землю. — С какими глазами покажусь я завтра девушкам? — Мне казалось, что никогда в жизни не вел я себя так безобразно, как в ту ночь. — Зачем принесло меня в Тихое Озеро? — спрашивал я себя. — Черт принес меня сюда, и вот вам, пожалуйста! Из-за того-то все и случилось, что я приехал в это