Современная румынская повесть - Захария Станку

Я не совсем еще пришел в себя, но мысли все же прояснились и не давали мне покоя. Пока я шел, меня снедало искушение бежать подальше отсюда, исчезнуть. «Это скука меня преследует. Скука», — повторил я еще раз и остановился, разозлившись на себя самого — ведь я сам себя пытался обмануть. Не скука не давала мне покоя, а стыд, страх перед тем, что скажут люди завтра. «Он суетен и глуп» — вот что скажут люди, ибо таким я предстал перед ними.

И снова проснулось во мне, сильнее, чем прежде, желание быть в Бухаресте, работать в литературном журнале. Бухарест, если прожить в нем хоть год, будет звать тебя, где бы ты ни оказался. Да, то был зов города, этот зов покорил меня, он властвовал надо мной. И кроме него, ничего не было. Даже поле, казалось мне, собралось в путь, оно шло в теплые страны.

Я повернулся к Букуру и схватил его за плечо.

— Скажи, — спросил я, — у вас в селе есть переговорный пункт?

— Конечно. Он на другой улице. Только зачем тебе?

— Пойдем туда!

— Хорошо, — сказал Букур, — если хочешь…

Дежурная телефонистка встретила нас удивленно, потому что принимать заказ после полуночи ей приходилось редко. Вначале она решила, что Букур привел меня просто познакомиться, но, когда я сказал, что хочу поговорить с бухарестским другом и назвал номер телефона, девушка бросила на меня холодный взгляд и произнесла официальным тоном, что, пока дадут связь, может пройти два, а то и три часа.

— Ужасно! — воскликнул я.

— Ничем не могу помочь, товарищ, — ответила телефонистка. — Если хотите, можете написать мне необходимый текст, я его передам.

— Ладно, пусть так, — ответил я.

Я уселся за соседним столом и написал:

Дорогой Сорин, у вас в редакции, уж наверное, есть свободное место. Заклинаю тебя, раздобудь мне работу! Главный редактор еще в самом начале весны сказал мне, что в отделе прозы и репортажа нет мест. Поговори с ним, объясни ему, что я готов работать корректором или помощником технического редактора. Жду от тебя не увещевательного письма, но телеграммы с уведомлением, когда мне отсюда выехать. Здесь я не останусь. Не могу и не хочу. Я должен быть в Бухаресте, иначе не знаю, что может случиться. Всего несколько часов тому назад я приехал, и у меня уже разрывается голова при мысли, что мне предстоит здесь ночевать и завтра тоже быть здесь. Сорин, единственный мой друг, не забывай меня. Помоги мне! Одновременно с телеграммой отправь мне двести лей, потому что, пока ты пришлешь вызов, я, пожалуй, израсходую такую сумму и ее надо будет добавить к деньгам, которые мне дали в качестве подъемных как преподавателю…

Жду… жду… жду…

Спокойной ночи, дорогой мой.

Флорин Чернат

Я передал телефонистке послание, оставил ей купюру в двадцать пять лей (столько, как я предполагал, будет стоить разговор) и ушел. Букур сопровождал меня до ворот учительского общежития.

Когда мы переходили мостки, издалека донесся грохот поезда.

— Это скорый, — сказал Букур. — Уже светает, пора по домам.

Я отпустил его без звука. С содроганием прислушивался я, как удаляется шум поезда, — это поглощало все мое внимание. Шум не замолкал ни на минуту, поезд пролетал через поле со свистом ласточки, я заключил из этого, что скорый не останавливается в Тихом Озере, и у меня заныло сердце — почему я не сплю сейчас в этом поезде среди многочисленных пассажиров? О, думал я, пронестись мимо Тихого Озера, даже и не подозревая о его существовании!..

В комнате горел свет. Темэрашу уже вернулся и спал. Я погасил свет и лег с ним рядом.

Проснулся я поздно, в два часа дня, как раз к обеду; в комнате никого не было, на душе у меня скребли кошки, во рту была горечь и чудовищно болела голова. Я вышел на балкон ополоснуть лицо водой. Утро уже давно растеряло свое богатство красок. Небо очистилось от облаков и горело так, будто его подожгли. Акации застыли. Над ними кипел омут. За школьным двором волнами в безграничную даль уходило поле. Где-то там, у подножия холма, виднелись колодцы, и коромысла их тянулись ввысь, как шеи дроф, подстерегающих восход. А с выгона доносился до меня стук футбольного мяча. Это играли ребята с улицы, что у кладбища.

Вернувшись в комнату, я заметил картонку, прикрепленную у зеркала для бритья. На ней прыгающими буквами было написано:

Я в столовой интерната. Приходи туда. На столе тебя ждут телеграмма и письмо. Пирамидон и другие средства от головной боли — на тумбочке.

Я распечатал телеграмму и на секунду оторопел. Она была от Сорина.

«Дорогой Флорин, — гласил ответ моего бухарестского друга, — брось глупости и гони обещанный репортаж, я поставил его в план номера».

Черт бы его подрал, выругался я. Вот уж: с глаз долой — из сердца вон!

Потом я распечатал конверт:

Товарищ Чернат,

Вы узнали меня, иначе не могло и быть, и я благодарна Вам, что Вы промолчали. Вы обяжете меня еще больше, если и впредь оставите при себе все, что знаете. Прошу об этом не ради себя, а ради спокойствия семьи, приютившей меня и давшей мне образование. Отныне отец мой — тот солдат, которого Вы встретили однажды ночью двенадцать лет назад во дворе Теофила Мэрэчине. Мать знает, что он взял меня, потому что у них не было детей. Может, если бы ей стала известна вся правда, она бы тяжко страдала. Надо ее пощадить.

Ваше поведение сегодня ночью меня опечалило. Вы наговорили кучу глупостей! Я-то их постаралась позабыть и надеюсь, что впредь Вы сумеете взять себя в руки. Попытайтесь же доказать моим коллегам, что Вы человек уравновешенный, что у Вас ясная голова и что Вы вовсе не тот капризный ребенок, за которого себя выдавали.

Лилика Доброджану

Итак, меня не зря преследовала все время, пока мы сидели вместе за столом, мысль, что я знал откуда-то эту девушку, мне это вовсе не померещилось.

В 1944 году я гостил у бабушки с дедушкой на берегу Бузэу в селе, расположенном примерно в 80 километрах от Тихого Озера. Родители мои погибли во время бомбежки, меня усыновил дядя со стороны отца, чиновник уездной управы Мусчел, а на лето меня отправляли к деду с бабкой.

Вечером 24 августа, через шесть часов после того, как немецкие соединения, отступая, взорвали мост через Бузэу, звонарь села,