Современная румынская повесть - Захария Станку

красивые голоса. Одесную — генералы, полковники, майоры, лейтенанты, младшие лейтенанты с саблями наголо для последнего торжественного прощания… Шесть солдат, сплошь в орденах, застыли впереди у дивизионного знамени, древко которого увенчано золотым орлом… Церковь полна народу: пахнет воском и платьями, которые долго хранились в сундуках, черными платьями. Женщины мнут белоснежные платки с голубой каемкой, одна за другой вытирают глаза.

В церковной ограде и дальше, до самого края села, — бесчисленная толпа, гул стоит, хотя никто не разговаривает, солнце палит нещадно, но никто не двигается, многие упали на колени в дорожную пыль, уткнули лицо в ладони, от рыданий сотрясаются плечи. Хоругви плывут под солнцем, лики святых отбрасывают огненные лучи в маленькие окна домов. Лишь дети — что с них взять? — играют с золотистыми утятами в канавах, полных болотной воды. Баба Фогмегая ждет своего череда. Не плачет. Никто не видал, чтоб она плакала по мертвому, зато ее сухой голос раздирает тебя, как тупая пила. Фогмегая стоит прямо, держит за руку Катицу, сестру Ипу, кретинку — такой та родилась, с вывернутыми ногами и голосом испуганной наседки. Катица не знает и семнадцати слов, но понимает все, потому что уже старая, ей тридцать два года. Фогмегая мысленно повторяет «Последнюю хору», которую она споет, когда комья земли, брошенные сначала руками, потом лопатами, затарахтят по черному гробу:

Плачьте все: на этот раз

Нету Ипу среди нас,

По селу не ходит Ипу

И не ловит в речке рыбу,

Птиц знакомых он не ищет

И по-ихнему не свищет,

Не гуляет он со псом

И с мальчонкой-барчуком.

Не ищи, не труди ноги,

Зря не жди ты на пороге,

Дарю удочки-крючки,

Чтобы сел ты у реки,

Рыбу крупную ловил,

Меня помнил и любил…

— С душами праведных, в лоне твоем почивших, упокой, господи, душу раба твоего, ушедшего от нас, отведи ему лучший уголок, полный зелени, вдали от забот и стенаний, помести его в пресветлом раю, где святые вкушают вечное блаженство! — гулко раздается под сводами церкви низкий голос отца Иоанна.

— Господи помилуй! Господи помилуй! Вечная, вечная память! — в три голоса поют доктор Буну, нотариус Мелиуца и мадам Клара.

— Вечная память, вечная память, вечная память ему!

— Заглянул я в усыпальницы и увидел… Вся красота наша, задуманная по образу и подобию твоему… Где царь, где воин? Где богатый, где бедный? Прах и пепел, суета сует, все суета…

— Господу богу помоли-и-имся! — Голос мадам Клары взмыл, плывет над нами, как черная птица, толстая, мягкотелая.

— Подите к преставившемуся, отдайте последнее целование! Пробил час рыданий и скорби!

Я делаю шаг вперед, давясь от слез, но Адина одергивает меня:

— Ты спятил?

Отец Иоанн воздел руки горе:

— Скорбящие прихожане! Сегодня, потрясенные, мы стоим перед земными останками того, который был нашим любимым и уважаемым соплеменником Тодором Чупе. Одним из безымянных героев нашего народа, отдавшим жизнь ради нас, чья жертва избавила наше село от огня и меча, кто принес себя на алтарь, подобно агнцу, во имя того, чтобы другие жили и вели к дальнейшему процветанию нашу землю. Не было у него семьи, но мы, мы ли чужды ему? Мы все…

Адина нащупывает мою руку:

— Давай прижмемся потесней. Мне холодно.

Я уже не разбираю речи своего зятя: внезапно все слова раскалываются, звуки перемешиваются, сталкиваются, любятся, ничего вокруг не замечая. Поп долго еще говорит, потом подходит к катафалку, целует в лоб Тодора и падает на колени.

Комья летят, стучат, сыплются — могила полна.

— Да, — говорит бадя Тодор и тяжело, со стоном поднимается, — да.

Выходим из церкви по двое. Бадя Тодор во главе, где-то очень далеко.

Отец Иоанн запирает церковь, сует большой ржавый ключ, похожий на старинный пистолет, в карман рясы, потом подходит к своей жене, обнимает ее за плечи; к утру становится свежо.

— Хороший был человек, — говорит мадам Клара.

— Ионика прекрасно выступил. Вдохновенно, — замечает нотариус.

— Ты проверил дверь, когда уходил из дому? — говорит мадам Буну, муж бормочет что-то в ответ.

— Можешь каждый день к нам приходить, — шепчет мне Адина, — на чердаке конюшни хорошее сено, прошлогоднее… И па-ахнет! И будем… сколько захотим…

— А я, значит, опрокинул бы еще стаканчик… — слышится издалека голос бади Тодора.

13

Мы все опять расселись по местам, еда почти вся вышла, лампы чадят. Во взглядах присутствующих появилось нечто неприязненное и недоуменное, один только бадя Тодор преспокойно потягивает, смакуя, красное вино. Раз никто ему не подливает, он наливает сам, смотрит стакан на свет и медленно пьет.

— Со мною решено, — говорит он вдруг. — А как с остальными?

— То есть с кем? — хмурит брови отец Иоанн, сизые веки его слипаются. Маргарета легла на тахту, опять заголила ноги. Если она делает это не нарочно, значит, я просто скот.

— С моими. С моей семьей.

— Здрасьте! — приподнялась Маргарета на локте. — Какая у тебя семья? Где она, господи прости?

— Жена моя, Флора Тоя, прозванная Фогмегая! — внушительно отвечает Ипу.

— Так ты ж с ней развелся двадцать три года назад, забыл? — поблескивает очками Мелиуца. — В примарии, на суде.

— На суде — да, а в душе — нет. И есть еще у меня сестра, Катица, умом осиротелая. Есть еще двоюродный брат Иоаникие, с фронта вернулся чахоточным…

— Предположим, ну и что? Не понимаю. — Отец Иоанн вместе со стулом подвинулся к нему.

— А то, что остаются они без всякой опоры.

— Был ты им великой «опорой»! — вскочила с тахты моя сестрица Маргарета, гневно ища туфли, которые сбросила, чтоб ноги остудить. — Как ты их подпирал, Ипу? Курам на смех, знает все село.

— По-всякому, — говорит Ипу. Он собирает губы, как для поцелуя. (Лишь я знаю — это значит, что он сердит, смертельно оскорблен, отныне с ним ох как трудно будет!) — Не могу я их пустить по миру.

— Я никак не пойму, — ерзает мой зять. — Само собой, мы позаботимся обо всех…

— А я желаю устроить их по-людски! — говорит Ипу и наливает в стакан нотариуса. — Ваше здоровье, многих лет, господин нотариус, вы весь вечер за мной ухаживали.

— Чего же ты для них требуешь? Денег?

Ипу глубоко вздыхает. Опять же, только мне известно — это значит, что его охватило сладкое волнение, как перед поединком с большой рыбой.

— Земли, — говорит он. — Доброй землицы.

— Напился, — говорит Маргарета. Она глаза выпучила и позеленела.

— Ипу… давай теперь уж не будем… — начинает поп.

— Давай не спеша разберемся, — встревает нотариус.

— Некогда нам толковать,