Современная румынская повесть - Захария Станку

Она тяжелая, удобно лежит в руке. Я, охнув, крутанул ее — сабля криво, со свистом разрезала воздух.

Индюки рылись в навозной куче за уборной. Птицы-лягушки: дряблая, гнилая кожа свисает с шеи; они завозились, когда я приблизился, и я вздрогнул от отвращения. Я мог бы наброситься на них неожиданно, обманув ласковым словом, и зарезать всех подряд, до одного. Однако, может, ужин будет не таким уж обильным, может, и не нужно семь индюков — ведь «наши» весьма прижимисты, и не очень-то развернутся даже ради большого праздника. Мои раздумья успокоили индюков. Это не было уловкой — просто так вышло; подхожу поближе, пробую упругость мышц перед броском — ноги увязают в теплом навозе. Сабля черной молнией ударяет индюка поперек туловища по крепким перьям, слышу скрежет и, поскользнувшись, роняю саблю; индюки врассыпную бросаются к сточной канаве среди высоких зарослей бурьяна. Я — за ними, гогоча, размахивая саблей, разя направо и налево; из порубанных саблей сочится белая горькая кровь; я прокладываю себе дорогу; острие сабли намокло; крапива обжигает меня, я ору; клокочут перепуганные насмерть индюки; еще не вижу их, но сабля неумолимо расчищает к ним дорогу; им некуда отступать, сзади зловонная канава, и несколько уток смеются над ними, над этими надменными вельможами двора, попавшими в такой переплет.

Готово: я затравил его; он там, в зарослях цикуты, лебеды и крапивы, он съежился в комок, смирился, он сломлен — ни осанки, ни вызова; сейчас он предпочитает быть лягушкой, гусеницей, кем угодно, лишь бы спасти свою ничтожную жизнь.

Одним ударом я отсек ему голову; хлынула кровь, забрызгала мне ноги, липкая, живая; глаза у индюка мутнеют, клюв открывается; но туловище обретает вторую жизнь, неуемную, дикую: оно вырывается из зарослей, подпрыгивает, катится к канаве… Я бью еще два раза, но только мысленно: он мертв, чего с ним возиться?

— Ишь ты! Как бритвой! — изумилась Маргарета. — Палачом станешь…

Она сует индюка в таз с кипящей водой; запах опаленной кожи, птичьего помета, дохлятины вытеснил на секунду все остальные запахи.

Ипу, сидя возле огня, глянул на меня с укором, покачал большой, круглой, с редкими беловато-серыми волосами головой.

— Пойди умойся, я поставил таз в твоей комнате… И переоденься в новое, — сказал отец Иоанн, покосившись на меня.

Гляжу и я на себя: весь в крови и навозе, кожу печет; но я не выношу холодной воды, а никто, конечно, не догадался согреть хоть кувшин; да и новая одежда не нова, а перешита все из той же рясы отца Иоанна, моего зятя. Надевая ее, я чувствую себя чужим человеком, мелким, тупым, вроде Лазаря, воскресшего из мертвых.

Пройдя через переднюю, где пахнет брынзой и солеными огурцами, через спальню и столовую, похожую на склеп, я вхожу в свою комнату: здесь сумрачно, таз стоит возле печи, и вода теплая.

Я бросаю одежду на пол. Я голый. Я красив и силен. Под мягкой взопревшей кожей играют тонкие, как у жеребца, мышцы. Я намыливаюсь весь, разбрызгиваю пену, радуюсь. Но вдруг мне становится холодно, кожу в волдырях от крапивы нестерпимо печет… «Ах ты, бедняжка», — говорю я вслух, и вдруг оттуда, где моя кровать, слышу хихикающий голос Адины:

— Большой осел, как малый, гол! Большой — осел — как малый — гол!

Она лежит на моей постели в белом платье с книгой в руке — дочка доктора Буну; у нее длинные тонкие ноги, бедра, как у женщины, и я знаю, что она носит лифчик.

Парабеллум на столе: я оставил его там и никто его не заметил. Весь мокрый, я хватаю его, прицеливаюсь в нее между глаз; она смеется, спрыгивает с кровати, берет полотенце и начинает вытирать меня. Вытирает не стыдясь, я слышу ее легкое дыхание, слышу, как что-то поет в ее теле, не поет, а тихо звенит; мы знаем друг друга с детства, она никогда не задается передо мной; сельские ребятишки рассказывают всякие гадости про нее: будто бы в лесу… на берегу Теуза… со многими по очереди… Она прижимается ко мне, целует в губы, она ела жареную картошку, ноги у нее крепкие, литые. «Погоди, — шепчет она, — дай платье подниму». И растягивается на кровати, задрав платье до подбородка; живот ее тускло и гладко блестит; она помогает мне неумелыми пальцами, царапает меня; в столовой послышались голоса; я шепчу что-то, не понимаю что, быстро, задыхаясь. «Ну, — говорит она детским шепелявым голоском. — Ну же». Я слышу звон бокалов и делаю то, что столько раз делал во сне со всеми женщинами на свете…

9

Стол накрыт в столовой: так бывает на рождество и на пасху; бокалы из дешевого зеленоватого хрусталя, красивый сервиз с китайцами и китаянками; никелированная хлебная корзинка, про которую Маргарета говорит, что она серебряная; бутылки с пивом, вином, цуйкой; на буфете, похожем на безрогого носорога, — золотистый индюк — просто диву даешься, откуда теперь у него такой божественный запах! Я весь в черном, легкий, грустный и добрый; мне жаль, что я взял с собой револьвер: он давит меня, тянет вниз, как пушечное ядро. Занавески задернуты, все керосиновые лампы горят; сотрапезники приглашают друг друга за стол с каким-то неприязненным нетерпением. Отец Иоанн в черной рясе, Маргарета надела свои единственные шелковые чулки и все время поправляет подвязки; Клара глядит на меня глазами печальной коровы: она одна знает, что произошло, она ревнует, страдает, ну и черт с ней, ведь за все время мы не обменялись с нею и десятью словами, только раз она поцеловала меня и лизнула в ухо: «М-м-м, пахнешь медом, негодник!» Часы в кухне бьют десять. Приготовления были долгие, но есть мне не хочется.

— Дорогой, — говорит мне вдруг отец Иоанн, и я вижу, как губы его постепенно бледнеют, становясь похожими на улитки. — Поди пригласи к столу бадю Тодора, твоего друга.

Я не уверен, так ли понял, и не двигаюсь с места.

— Да иди же, чего стоишь как истукан! — кричит Маргарета. — Всю душу из меня выматывает, в могилу вгонит! — жалуется она дамам.

— Скажи, что мы все его просим, — добавляет отец Иоанн. Осушает залпом стакан цуйки, кашляет; доктор Буну по-дурацки смеется:

— Цуйка сперва зла, а потом — хороша…

— Цирроз печени ждет тебя, — говорит его жена так, будто сообщает, что сейчас десять минут одиннадцатого.

Легонько, украдкой я пробираюсь к летней кухне, крадусь вдоль стен; моя