Современная румынская повесть - Захария Станку

заискивая, налила ему вина, взяла его руку, лежавшую на столе; какое-то время он стоял потупившись, потом поднял голову: глаза его прояснились, большие, живые, как никогда; самое удивительное, что он, хотя ел за двоих, похудел на глазах, остались кожа да кости.

— Дорогие мои друзья, дорогой бадя Тодор… Большая, большая беда обрушилась на наше село. Убит немецкий солдат. Кто-то перерезал ему горло косой в поле. Сегодня ко мне заходил господин капитан Браун. У нас был длинный разговор. Господин капитан Браун сообщил мне, что не потерпит этого. Если бы мы, сельские интеллигенты, не приняли их так хорошо, то… на самом деле, зачем нам лезть в политику, друзья? Мы бедные румыны, мы отдаем кесарю кесарево… И если бы, говорю, то есть сказал он, если бы мы не приняли их так хорошо, он приказал бы сжечь все село. Ибо он не может допустить, чтоб вверенных ему солдат убивали вне окопов. Необходимо, сказал господин капитан, наказать виновного, иначе немецкие солдаты потеряют веру в командование, которое допускает, чтоб их убивали косами в поле, и не принимает никаких мер. Их ждет впереди длинная дорога, суровые бои за отечество… Они имеют на это право, не так ли? Господин капитан не может позволить, чтоб случившееся в нашем селе…

Никогда я не слышал, чтоб он говорил так плохо; обычно он вкладывал в слова что-то свое, что-то от того образа, который сам себе создал, и его речь, пусть даже лживая, несправедливая, все же заставляла задуматься. Однако теперь все слушают его, недоуменно качая головами: «И как могло это случиться в нашей такой мирной деревне?» Лишь Маргарета непрерывно зевает, и щеки у нее от усталости провисают складками, как у индюшки.

— Только этого нам не хватало к шапочному разбору… — стонет нотариус Мелиуца и опорожняет украдкой и свой бокал, и Кларин.

— Да потом, не такие уж смирные наши люди, — раздался вдруг голос Ипу. — Каждое воскресенье парни режутся. Из-за девушек, — сказал он и рассмеялся сдержанно.

— Позвольте, — говорит отец Иоанн, — позвольте… Господин капитан Браун сообщил мне, что он будет ждать до завтра… до пяти утра… Чтоб до пяти у него был виновный…

Я тихонько сую руку в задний карман — друг мой с шестью патронами и еще одним в стволе отозвался сразу: был там, на месте, хорошо, что я никуда его не спрятал. Я ищу взгляда Ипу; я знаю, что мы договоримся; этой ночью нападем на дом капитана, возьмем его в плен, спрячем где-нибудь и распустим слух, что он дезертировал. Наши близко. Я прислушался — канонады не слышно. Я не заметил, когда она утихла…

— Если же до пяти виновный не обнаружится, мы… все… я, моя жена, господин доктор с женой, господин нотариус с женой, господин примарь со всей семьей будем взяты заложниками… А к обеду нас расстреляют перед примарией.

— Господь, спаси и помилуй, — говорит Ипу изумленно. — Так ведь не вы, люди ученые, перерезали ему глотку.

И опять стал клевать носом. Я поднялся и, перегнувшись через стол, наполнил его бокал.

— Я считаю, что… — лениво начала госпожа Клара, и тут вдруг рявкнул Мелиуца, рявкнул так, что все вздрогнули; в жизни своей он не рявкал, не знал, как это делается; он и сам испугался своего крика, а очки чуть не свалились у него с носа.

— Ничего ты не считаешь! Ничего ты не считаешь, слышишь? Ничего-ничего!

Ипу медленно тянул из бокала вино каплю за каплей, будто не было больше бутылок в доме.

Отец Иоанн помолчал немного.

— Господи, зачем испытываешь нас? — сказал он и внезапно, будто кто-то вдохнул в него решимость и смелость, повернулся к Ипу: — Бадя Тодор… ты знаешь всех в селе, знаешь все, что происходит… ничто в селе не происходит без того, чтоб ты не знал… Ты знаешь всех до одного, знаешь, что у каждого за душой. Ты…

В следующее мгновение вся старость, все годы, тяжелым бременем лежавшие на плечах Ипу, стекли с него и расползлись лужами по полу столовой. Во рту сталью сверкнули белые зубы; лицо задубело от солнца и ветра; вьются кудрями черные волосы. Я не знал, что у Ипу зеленые, как у меня, глаза.

— То есть хотите, чтоб я сказал, кто зарезал? Взял и сказал: «Вот этот…» Ткнул пальцем в грудь и пошел себе на рыбалку? И ел? И потом спал?

Как безумная, Маргарета отшвырнула от себя тарелки и бокалы; выкатились глаза ее, круглые, как мячи; на губах выступила белая пена.

— Значит, ты хочешь, чтоб нас всех убили? Из-за одного? Всех? Меня? Я бе-ре-ме-нная! — закричала она, царапая себе лицо. — Я жду ребеночка! Он уже бьется… Я хочу жить, хочу чувствовать его губки на своей груди… хочу ребенка! Мой ребенок, дорогой мой ребеночек!

Неожиданно прытко доктор подскочил к ней, похлопал по щекам, растер шею; нотариус, у которого за очками струились слезы, наполнил бокал Ипу.

— Ты хочешь, чтоб барышня Адина осталась сиротой? Чтоб… этот мальчуган, — отец Иоанн ткнул мне в лоб пальцем, и там вспыхнуло огненное пятно, — чтоб он стал бродягой, как ты? Попрошайкой? Жил на подаяние?

— А может, их тоже застрелят, — скорбно заметил доктор, — они же члены семьи.

— По крайней мере не будут бродягами, — вставила его жена.

— Я беременная! Я беременная! — снова закричала Маргарета и скорчилась, схватившись руками за живот, будто защищая его.

Ипу снова постарел. Отодвинул от себя бокал.

— Хорошо. Я пойду и скажу, что я его убил.

11

Слышу всеми порами, всеми фибрами, всем своим существом, памятью и всем тем, кем буду отныне, как все они облегченно вздыхают. Хотя сдерживают дыхание, хотя побледнели от усилия не выдать себя ни звуком, ни жестом — все же от вздоха облегчения затрепетали язычки керосиновых ламп. Огромные тени захлопотали в ком-пате: все поднялись, обступили Ипу, целуют его, бьют по плечам, Маргарета нащупывает его крупную шершавую руку, липко припадает к ней губами. Мелиуца, всхлипывая, разливает вино по бокалам. Заставляют Ипу выпить. Священник, сцепив руки, что-то бормочет, потом тоже пьет стакан за стаканом. Теперь Ипу стал камнем, ломтем хлеба, ветвью. Он смеется, покачивая круглой головой:

— Ну да уж ладно, ладно… — И вдруг во рту у него пересохло, он поднимает бокал и глядит поочередно на каждого: — Будьте здоровы, дай вам бог счастья…

— Вот именно, бадя Тодор, — говорит доктор, — все равно ты бы долго не протянул… Печень у тебя, как губка… хе-хе, видно, ты не чурался водочки! Сердце — старый жернов, легкие — дымоход…