Современная румынская повесть - Захария Станку

Офицера звали Вальтер; я был убежден, что он спит с моей сестрой, я мечтал застать их, позвать Святого, чтоб он увидел их голых, друг на друге, сунуть ему в руку ружье и сказать: «Отомсти, если ты мужчина».

— Ругались сегодня, — говорит Ипу, остановившись посреди дороги. — С чего бы? Господин офицер говорил спокойно, только был белый как мел, а господин священник плакал и ломал руки.

— Наверно, он обнаружил кладовку, — вдруг осенило меня. — А значит, придется отдать им все, что у нас есть, все, что мы припрятали. Его отряду нужна еда, значит, собираются отступать.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Ипу восхищенно. — Чертов немец, и как только он нашел кладовку! Видно, у него машина такая есть, показывает, что и как.

— Наверняка, — сказал я. — Иначе не может быть. Ведь тайник-то был что надо.

Ипу задумался.

— Да вообще-то хорошего тайника на этом свете нет, — сказал он. — Разве что могила.

8

Когда мы вошли к нам во двор, грязные и уставшие, нас поразила необычная суета: отец Иоанн в белой рубахе, расстегнутой так, что видна была чахлая молочно-белая грудь, колол дрова; осторожно, прикусив кончик языка, держал топор обеими руками, будто он стеклянный; черная его бородка блестела от пота. Маргарета, сидя на ступеньках кухни, молола мак, держа мельницу между колен; платье ее задралось, обнажив белые крепкие ноги; губы были красные и влажные, а в волосах торчали папильотки. Издали казалось, что на голову ей уселись бабочки, прилипли к волосам да там и померли.

Доктор, как всегда под хмельком, бегал взад-вперед; галстук у него съехал набок, тюленьи усы топорщились. Он хотел поймать курицу, но птицы разбегались, кудахтали как бешеные, вроде бы смеясь над тем, как он поддает их, словно мяч, ногой. Жена доктора, большая, пышная, с рыжими крашеными волосами, толкла орехи в тяжелой медной ступке. Нотариус, господин Мелиуца, в черном смокинге (единственная одежда, которая, благодаря богу, у него еще осталась) вертелся около них, маленький, суетливый, оглядывал всех сквозь толстые, в палец, стекла очков так, будто каждый раз знакомился заново, а жена его, мадам Клара, которая снилась мне каждую ночь, — высокая, немного сутулая, с полной тугой грудью и кожей цвета кофе с молоком — покусывала стебелек пеларгонии и слабо улыбалась, как бы прислушиваясь к зову своего тела, пахнущего мылом и перцем.

— А вот и наши рыбаки! — крикнул издали отец Иоанн, выпрямляясь, и засмеялся, растягивая алые, как свежая рана, губы. — Боже ты мой, какое чудовище поймали!

— Айн фиш, — сказал Ипу. — Колосал ви айн фиш!

— Черт побери, что ты с ней сделал? — спросила Маргарета, слегка одергивая платье. — Только поймал и уже продал, Тодор?

— Давайте я порублю, господин священник! — Ипу подскочил к отцу Иоанну и хотел взять топор. Но тот не дал:

— Нет, нет, оставь, бадя Тодор, небольшая гимнастика мне не помешает, а то вон уже брюшко растет… Ну, прошу тебя…

— За работу! Святую работу! — вскричал хрипло доктор Буну. — Всем работать! Не мешкать, некогда прохлаждаться!

— Сегодня трапеза, — сказал отец Иоанн, и только я заметил, что глаза у него красные и горящие; они беспрестанно бегали, будто изнутри их муравьи грызли.

— Сперва сварим уху, — сказал Ипу, поднимая палку с добычей. — Ухи на всех хватит.

— Пошли, бадя Тодор, — вмешалась мадам Клара, и от ее низкого суховатого голоса у меня вспотели ладони: — Что сегодня будет — пальчики оближешь!

— Как вам угодно, — сказал Ипу, не глядя на нее.

Клара стояла на завалинке, покачивая ногой; белая полотняная туфелька упала; господин нотариус кинулся, надел ей туфельку и украдкой поцеловал ногу выше колена — сделал он это для меня, показывая, кто хозяин этой женщины, но я издевательски рассмеялся про себя, и смех этот гулко отдался в моем теле.

— Тодор! Разведи огонь, дорогой, и как следует! Будут калачи и торт с орехами!

Маргарета поднялась, лениво потянулась, стала кончиками пальцев по одной выбирать папильотки из волос и бросать их наземь: подбежали куры, как на корм, потом разбрелись, презирая глупость этой женщины.

В просторной кухне и жарко и холодно. Жарко возле печки, куда Ипу, стоя на коленях, подбрасывает дрова — в этом нет нужды, просто ему любо смотреть на пламя. Он может простоять так до зимы, без еды, без питья, как бы успокаивая весь тот озноб, что накопился в его теле за долгую жизнь. А у стен прохладно, несет сырой плесенью: так, должно быть, пахнет и в могиле Штефана Великого — старыми, уставшими камнями. Запахи сталкивались, боролись, одни на мгновение брали верх, потом отступали, чтоб набраться сил: жесткие, вязкие, свежие — от яиц (жена нотариуса разбивала их одно за другим над горкой рассыпчатой муки, круглые желтки падали туда вслед за белком), острые и сладкие — от гвоздики и корицы (им требуется нежное чихание и тонкие слезы). На плите кипит капуста, булькая и подбрасывая крышку, и тогда остальные запахи просят пощады; картошка, которую господин Мелиуца чистит охотничьим ножом с рукояткой из оленьего рога, похожа на рыбешек, пахнущих черноземом, которые плавают в голубом газу; отец Иоанн режет лук и плачет; доктор потягивает кисловатую крепкую цуйку; часы пробили семь и пропели «Да здравствует король!»; темные руки Клары белы от теста, липки от масла, под ее длинными пальцами тесто становится мягким, ласковым и шелковистым.

— Индюк! — кричит Маргарета. Не знаю, почему она так возбуждена: стучит деревянными каблуками домашних туфель, играет всем телом, словно хочет постоянно ощущать его, знать, что оно — ее и ждет длительного наслаждения и того изнеможения, которое похоже на смерть. — Индюк! Ты еще не зарезал индюка?!

Ипу приподымается с сожалением, но Маргарета останавливает его:

— Не надо… Иди ты, — говорит она мне, — ты зарежь, знаю, ты любишь… Голову даю на отсечение — из этого ребенка выйдет преступник, в кого только он уродился…

Она ненавидит меня и не может этого скрыть, ненавидит с самого моего рождения, она щипала меня до синяков, мучила: «И зачем тебе эти зеленые глаза, змееныш? Ну скажи, зачем? — И тянулась выцарапать их. — Почему бог не дал мне такие?»

У нее глаза большие, тоже зеленоватые, но постные и вытаращенные; мне противно их видеть; за столом меня тошнит: боюсь, что они упадут в тарелку и она, не заметив, проглотит их; однако она красива, есть в ней что-то крепкое, собачье.

— Ты еще здесь? Ты… чучело на палке!

Все рассмеялись, будто услышали хорошую шутку. Я спросил смиренно:

— Можно… саблей?

Никто не ответил, я понял, что можно: бегу в летнюю кухню, лезу