Современная румынская повесть - Захария Станку

Ипу стоит на коленях в углу. Молится, но, почуяв меня, вскакивает на ноги, смущенный: впервые я подстерег его, услышал, как он молился, беседовал с богом по-свойски, как человек с человеком; в тот миг, когда я застал его, Ипу рассказывал богу о птицах.

Объясняю, зачем пришел, а он не шевелится, хотя его до сих пор ни разу не приглашали к столу: Маргарета говорила, что у нее все внутри переворачивается, когда его видит, а отец Иоанн посматривал на нее с упреком, но помалкивал… Ипу вздыхает полной грудью, моет руки и наконец идет за мной.

— Теперь вы прямо барчук, — говорит он, и эти слова больно хлещут меня, как незаслуженная пощечина: ведь Ипу прекрасно знает, что я мал и не могу еще делать то, что хочу, и одеваться должен так, как хотят другие.

Мы вошли в столовую, и будто мороз ворвался вместе с нами: все застыли, окаменели — кто со стаканом в руке, кто с куском во рту.

— Добрый вечер, — сказал Ипу. — Вот я и пришел.

Отец Иоанн засуетился, пододвинул ему стул.

— Садись, бадя Тодор… Ты ведь член нашей семьи, можно сказать…

Маргарета взглянула на дам, прижала руку к животу. Потом засмеялась, тряхнула мелкими, как у овцы, кудряшками, налила полный стакан цуйки, подала Ипу, чокнулась; сама она пьет ежевичный ликер из позолоченного наперстка.

— Многих лет! — сказала она, и отец Иоанн покосился на нее, как убийца. (Не пойму, что с ним, он сучит под рясой ногами, как жеребец, когда его слепни едят.)

— Дети хотят пива, — говорит Клара, наливая нам.

— А потом мочатся в постель, — жирно хохочет доктор. Он смеется слишком долго, и жена толкает его локтем. Он становится серьезным, бормочет что-то, встает со стула. Все внимательно следят за ним. Боятся, что ли, не хватит ли он лишку и не грохнется ли на пол? Однако он, не покачнувшись, подходит к Ипу, жестко и властно говорит:

— Покажи язык!

Ипу повинуется и стоит, широко открыв рот, будто розовую мокрую дыру. Маргарета хихикнула, и снова отец Иоанн посмотрел на нее так, будто вот-вот даст ей оплеуху.

— Хм… — произносит доктор и ударяет Ипу ладонью под дых. — Больно здесь?

— Да вроде побаливает, — шепчет Ипу. Он напуган, глядит по очереди на каждого, кроме меня; если б он глянул на меня, мне бы несдобровать.

— Дыши! Скажи: тридцать три… Дыши… Так… еще! Дыши! Глубже! Еще глубже не можешь? Так я и думал… Ляг на кушетку. — Он изо всех сил давит Ипу на живот. Ипу стонет тихо, плаксиво, как пес.

Мы, дети, пьем пиво и смотрим. Все смотрят, и в глазах священника мелькает что-то вроде надежды. Он задерживает дыхание, подается вперед: может, хочет помочь господину доктору.

— М-да, — говорит доктор, — что же будем с тобой делать?

— Я не калека, верно? — спрашивает Ипу и смеется.

— Да как сказать… — говорит Маргарета, — но тебе, прости господи, не двадцать лет. Машина портится. Немало ей досталось.

— Давайте за стол, — предлагает отец Иоанн, не отрывая глаз от Ипу. — Будем есть и пить, пока можем.

— Так что же со мной стряслось? — спрашивает Ипу. Он сник. Я удивленно гляжу на него: он не похож на себя — старый, перепуганный, некрасивый.

— Ты весь прогнил! — смеется Маргарета и кладет ему на тарелку голову сома. — Поизносился — знаем мы, какой ты был фрукт…

— Тсс! — шипит отец Иоанн. Он сложил руки, закрыл глаза, беззвучно прочитал молитву, потом сел, будто бултыхнулся в колодец, и начал хлебать уху. Я вожу по тарелке ложкой. «Ешь, — шепчет Адина, — тебе надо поправиться, мой цыпленочек!»

Слышно лишь хлюпанье, каждый хлюпает по-своему. Ипу — как сом, которого он ест, Маргарета — как розовая мышь, доктор — как Ипу, но он хлещет цуйку, остальные — как вечерние тени.

— Ну-с, приступим к винцу! — пропел в нос Мелиуца, когда Маргарета поставила на стол индюшку. Она повернулась к Ипу, который все еще хотел спросить о чем-то доктора, но не решался…

Я не могу есть, я сыт красками: индюк будто огромный каштан; кричаще-зеленые огурцы, слышу, как они хрупко хрустят; холм картофельного пюре, как пахучая желтая навозная куча; красное вино в бокалах из дешевого хрусталя; рыжие червячки жареной картошки…

— Давайте я! — воскликнул Мелиуца и вынул охотничий нож. Он носит его на поясе в кожаных ножнах. Он всегда вооружен. Раньше у него был даже браунинг, с которым Мелиуца никогда не расставался, но однажды, придя из корчмы, он застал свою жену с молодым учителем: она кричала в постели так, что слышно было на улице; Мелиуца хотел их застрелить, но Клара отняла пистолет, бросила в колодец, а ему влепила пару пощечин.

Мелиуца — маленького роста, с обезьяньим личиком. Но я дружу с ним: мы коллеги — он тоже писатель, пишет роман — красными чернилами на регистрационных книгах примарии: «Приключения Буффало Билла»; роман этот — ужасная галиматья, ни стиля, ни персонажей, но должен сознаться, что мне нравится, я с нетерпением жду, когда Мелиуца прочтет мне новую главу: на каждой странице там происходят невероятные события, гремят выстрелы кольтов, люди падают в пыль, держась за живот обеими руками, и колотят выжженную землю огромными шпорами.

Нож вошел в индюшку, выпуская из нее пар, и у сотрапезников потекли слюнки; повеселел и Ипу, взял ножку и начал обсасывать. Но никто не произносит ни слова. Отец Иоанн пьет бокал за бокалом. Так и вижу, как утром его будет рвать в таз: пироги, торт, вино.

Ипу весь красный, боюсь, что он вот-вот лопнет: обычно он ест мало — ломоть хлеба, рыбу, — а потом сосет сахар, который я приношу…

Часы бьют одиннадцать. И вдруг меня охватывает страх: неужели так будет всегда, всю жизнь — я буду есть индюков, пить вино, делать с женой то, что делал с Адиной… Вот с этой минуты я начинаю терять Ипу. Он такой счастливый, сияющий, с затуманенными глазами… Ничего тут не попишешь.

— Твое здоровье! — говорит доктор и чокается с Ипу. — Здоровье, прежде всего здоровье.

— Благодарствую, господин доктор, — говорит Ипу и опрокидывает бокал.

Керосиновые лампы слегка коптят, торт великолепен, я до смерти люблю его, но сейчас не могу проглотить ни кусочка; держу во рту, потом нагибаюсь и выплевываю на ковер, давлю его подошвой, как самого лютого врага.

10

— Ну давай же! — крикнула Маргарета своему любимому мужу, да так грубо, что все обернулись к ней. — Не видишь, мы засыпаем! — Но тут же опомнилась, испугалась,