Современная румынская повесть - Захария Станку

Он привязывает к концу лески кусок свинца, размахивается, и свинец бесшумно падает в воду; леска натягивается; Ипу втыкает удилище в ямку и садится на корточки, щурится. Мне хочется уйти отсюда. У меня вспотели ладони. Ипу повернулся ко мне, важно кивнул:

— Пошло…

Вода совсем черная, гладкая, как плита. Ни за что на свете не хотел бы я знать, что происходит там, в донной ночи. Я спрашиваю себя, кто я: жук или огромная рыба, волочащая по илистому дну белое мягкое брюхо? Я спрашиваю: кто же сильнее сейчас — голодная рыба или мерзкий жук с продетым сквозь него крючком?

Вдруг толстый прут, напрягшись, натягивается, сгибается до самой воды. Ипу подпрыгивает, как белка, хватает его, коротко, резко дергает, леска звенит, острой пилой разрезая воду. Черный глаз омута оживился, заклокотал; волны запутались в ветвях ивы, невидимые, заурчали, заплескались. Ипу красный как рак, пот ручьями катится по его лицу, заливает глаза. Я вскакиваю, вытираю ему лицо ладонями, оно горит, обжигает. И кричу, кричу как сумасшедший, как дурак:

— Не выпускай! Держи крепче! Сюда его! Убей! Уничтожь!

Ипу делает мне знак, что все в порядке; но я вижу только бурлящую воду и слышу, как звенят его крепкие мышцы, как трещат кости, как обрывается что-то внутри.

Так мы стоим не знаю сколько; леска подалась вправо; когда она слишком натянулась, Ипу, поднапрягшись, повернул прут; леска прорезала воду влево, потом снова вправо. Я все чаще вытираю ему лицо рубашкой.

— Готово, — говорит он наконец.

— Тогда… — говорю я, — дай и мне подержать немного.

Я беру в руку прут; оттуда, из мглы, кто-то сильно дергает, тащит в воду; я теряю равновесие, отбрасываю прут. Вскрикиваю, ругаюсь как извозчик. Ипу в два счета раздевается, прыгает, плывет, как красный тюлень, разбрызгивая воду; ныряет под иву, в сплетения корней, вот он вынырнул с прутом в руке, вскарабкался на берег, прикрываясь левой рукой. Я помогаю ему одеться, а он смеется счастливо и прыгает с ноги на ногу.

Вода успокоилась; из нее показывается огромная страшная голова с широкой пастью и злыми, налитыми кровью глазами. Длинные усы вздрагивают; сом, проглотив медведку, стал и сам похож на жуткое, отвратительное насекомое.

Ипу тащит его, как бревно, сует руку в открытую пасть и вытягивает на берег. Хвост поднялся, шлепнул его по ногам; Ипу рассердился, достал перочинный ножик и вонзил сому в затылок.

Я смотрю на воду, которая успокоилась так быстро; теперь она — мертвый глаз опустелого мира.

7

Я иду, шлепая голыми ступнями по горячей пыли. На плече у меня удочки; я не смотрю по сторонам; Ипу тащит на спине сома, хвост его волочится по земле, оставляя извилистый змеиный след. Люди выходят к воротам, кричат, крестятся, мы не обращаем на них никакого внимания, и вдруг я ловлю себя на подлой мыслишке: мне хочется, чтоб поймал сома я, один я, и только я мог бы хвастаться этим. Я останавливаюсь, Ипу, который идет следом, глядя в землю и пыхтя, натыкается на мою спину.

— Бадя[11] Тодор, — говорю я, — бадя Тодор…

— Поймали, — отдувается он, чтоб выгнать горячий воздух из легких. — Наконец-то поймали. Мы вдвоем.

Такой — Ипу, таков — я.

Мы подошли к примарии; люди все еще толпятся во дворе; баба Фогмегая еще причитает: бог весть откуда у нее такой запас слов, будь она грамотной, стала бы поэтом, как Вероника Микле.

— Ein Fisch! Kolossal wie ein Fisch![12] — восклицает немец, стоящий у ворот, и фотографирует нас. Я не успел нахмуриться и выставить вперед ногу: если б я принял такую позу, через десять, через сто лет весь мир был бы уверен, что это я поймал сома, а Ипу просто тащил его следом.

Ипу сторонкой входит во двор примарии. Солдаты тотчас окружают его, кричат восхищенно, бьют в ладоши. Ничего не осталось от их силы и холодного упорства; они, как и я, ротозеи, они забыли сожженные города, мертвые черные танки в степи, пылающее небо и гниющие распухшие трупы в лопнувших мундирах. Они удивляются и хлопают в ладоши.

— Штык! — говорит одному из них Ипу, и немец, ни о чем не спрашивая, вытащил и протянул Ипу штык с серебряным острием. Ипу разрезает рыбу: мясо мягкое, желтоватое, студенистое; вся кровь стекает Ипу в ладони.

— Фиш! — произносит он, подавая солдатам куски. — Хорошая! Гут! Жирная… Помяните покойника, да простит его бог.

Солдаты берут большие липкие куски; стоят, протянув, как подносы, руки, словно им мало, и ждут еще кусочек.

— Держи и ты! — кричит Ипу и кидает самый лучший кусок, хвост, бабе Фогмегае, которая все еще на коленях возле мертвого, но теперь уже пьяная в стельку: видно, немцы поднесли ей рому или шнапсу.

Нам осталась только голова. Теперь, без туловища, она кажется еще огромней, Ипу насаживает ее на прут; я смеюсь: он похож на татарского хана, несущего на копье голову побежденного короля. Он кланяется всем и берет меня за руку:

— Пора и нам до дому.

Медленно-медленно наступает красный вечер. Небо пропитано пылью, удивляюсь, что оно не чихает; деревья спят в поту, рука у Ипу прохладная, добрая.

— Когда я уходил, — говорит Ипу вдруг, — у нас был господин офицер.

— Так он каждый день приходит, — отвечаю я…

После того как король Михай заключил 23 августа мир, у нас было большое веселье: все напились, даже я — так что не мог как следует разобрать, насколько пьяны были остальные. А через три дня на западе загрохотали орудия, многие из села бросились бежать навстречу нашим войскам, которые, наверно, скакали верхом, с саблями наголо, без сна и отдыха. Наш Мудрый Святой решил, что мы никуда не тронемся, и вечером, когда отступили последние пограничники, старые, небритые, волоча по пыли длинные пушки марки «Лебель», на окраину села вышли и примарь, и Святой, и доктор, вышли с хлебом-солью и белым полотенцем на палке. Ждали до следующего утра, пока не пришли немцы — теперь наши заклятые враги! — смотрели, как двигаются танки, орудия. Потом вернулись с молодым офицером, белокурым красавцем, у которого вместо руки был протез в черной перчатке и на груди Железный крест второй степени; он не захотел жить у нас и поселился в доме господина Арделяну, убежавшего бог знает куда.

Офицер стал приходить к нам каждый вечер: играли в преферанс, спорили не знаю о чем — меня отсылали спать; я выпрыгивал из окна и шел во двор Арделяну посмотреть на солдат; Фридрих давал мне