Современная румынская повесть - Захария Станку

А что произошло после — никого не касается; я соберу это по крохам и сохраню до самой старости, когда Ипу умрет и сгниет в земле; это очень длинная история — как я стал его хозяином, единственным господином; как он устроился служкой в церкви и слугой к отцу Иоанну, чтоб быть поближе ко мне и служить мне наперекор всем; как я понял, до чего трудно владеть человеком; как единственная ошибка — вроде этой, сегодняшней, когда я сказал, что мы поиграем позже, — сразу ставит все под сомнение, ввергает тебя в отчаяние, ибо начинаешь понимать, что не подготовлен к жизни, что — вольно или невольно, — ошибаясь так, незаметно попадаешь в ряд «хозяев-рабов», которые думают, что им хорошо, когда стало плохо.

Не знаю, сколько я стоял так, печальный, как в тюрьме, один со спящей Сандой — грязной, в блохах, бесчувственной, паршивой собакой.

Вдруг дверь открылась, свет ударил в глаза. Необычно оживленный, вошел Ипу, собрал со стен веревки, удочки, запихал их в карманы, пнул ногой собаку, которая растянулась, как пьяная баба, и, не глядя на меня, спросил сухо и нетерпеливо:

— Хочешь еще есть?

— Нет.

— Тогда пошли. Пошли на воду.

— Не пойду, — сказал я со злостью, очень сердито.

— Пошевеливайся! — рявкнул он. — Не заставляй повторять! Чего торчишь в этой печке-духовке! Держи удочки!

Он кинул мне удочки, вытолкнул, и я, слегка испуганный, очутился посреди двора. Ипу толкает меня в спину, дыша, как всегда, коротко и тяжело. Военная машина все еще стоит у ворот, шофер глядит на нас пустым взглядом, как на волосатых лягушек.

Тогда Ипу берет меня за руку, берет властно, по-хозяйски, и мне хочется плакать; я поднимаю на него благодарный взгляд: Ипу невероятно уродлив, лоб съехал на глаза, завалил их, нижняя челюсть выдвинулась лопатой, но рука у него теплая и мягкая.

— Идем, идем, дорогой… Сегодня мы поймаем его.

Я чувствую комок в горле.

— Настало время? — спрашиваю я трепетно и преданно.

Ипу не отвечает: чем дальше отходим мы от дома, тем светлей и праздничней он становится.

5

Люди плотно облепили красный забор примарии: висели да нем, раскачиваясь взад-вперед, как подгнившая кисть винограда. Никто не курил, молчали. Со двора несся тонкий, срывающийся голос Флори Фогмегаи:

Бедный мой, несчастный мой,

Умираешь, как изгой.

На чужбине на чужой…

Мой несчастный, мой убогий,

Не нашлось руки родной

Перед дальней той дорогой,

Чтоб лицо тебе омыть,

Чтобы свечку засветить…

Но никто не восхищался ею, как на похоронах, когда она, подвыпив, приторно пахнущая ладаном и покойником, затягивала вдруг «Прощальную хору». Тогда все оживлялись, словно забыв, где находятся; подмигивали, причмокивали, качали головой, шептали с завистью: «Вот это да, откуда что берется!», а когда она слишком уж напивалась и путалась, огорчались, как бы стыдясь за свою оплошность.

Мы пробили себе локтями дорогу и вошли во двор.

Фридрих лежал на маскировочной плащ-палатке, а другой был накрыт, так что виднелись лишь сапоги, подбитые стертыми, блестящими, как серебряные жучки, гвоздями. Неподалеку солдаты чистили пушку Бофорс; шоферы возились в кузове грузовика; на ступеньках крыльца двое играли в карты; кто-то тащил ведро воды из колодца вялыми, сонными движениями.

Возле Фридриха горели свечи; они то и дело гасли, и Флоря Фогмегая зажигала их, изводя при этом множество спичек.

Люди, молчаливые, потные, покачивались на заборе; другие стояли во дворе, потупясь, с шапками в руках: молодой фельдфебель фотографировал их, но лицо у него было такое хмурое, что казалось, будто он расстреливает их из пистолета; несколько солдат расхаживали перед толпой, ступая тяжело, ни на кого не глядя; заложив руки за спину, они все ускоряли шаг, приближаясь к людям, словно хотели пощупать их или вытолкать со двора.

Фогмегая увидела нас, перестала причитать и, не подымаясь с колен, сказала Ипу обычным голосом:

— На рыбалку идешь? И мне принеси.

— Будто не приношу!

— Приносишь… Лучше б не приносил! — рассердилась она вдруг. Застонала тихонько, уперлась руками в бока, согнулась, разогнулась: слышно было, как хрустят у нее кости.

— Почему в кушме ходишь в такое пекло? Мозги кипятишь? И почему не даешь барчонку поспать после обеда? — И снова склонилась над телом, накрытым грязной плащ-палаткой: — Был он молод и красив, а теперь вот мертвый. Жалею я его, больше некому, — и подняла полные плечи: — Принеси рыбы, а то я в корчме задолжала!

— Идем! — сказал Ипу, дергая меня. — Принесу… не беспокойся. И иди-ка ты домой.

Она смотрела на него водянистыми, полными слез глазами.

— Да… Мил-человек, — сказала она. — Бедняга… Твоя сестрица… Вчера чуть в колодец не свалилась. Мою ее, чищу, да целый день кудахчет, аж голова разламывается.

Мы пробрались через молчаливую толпу. На улице Ипу снова взял меня за руку.

Вышли из села, поднялись на дамбу; господь принял нас в свои объятия, как принимает детей и покойников.

— Баба что надо, эта Флоря, — сказал Ипу. — Будь у меня гроши, починил бы ей дом.

(Флоря была его женой, но они разошлись сто лет назад; не знаю почему, никто не знал почему; были они слишком бедны и слишком уродливы, чтоб спрашивать, почему разошлись; с тех пор Ипу жил в поле, а зимой — в конюшнях, пока не пошел служить к отцу Иоанну, чтоб защищать меня.)

— Играть не будем? — спросил я, со страхом глядя на него.

— Отчего же нет? — ответил он быстро, но без особой охоты. Посмотрел на небо: оно было фиолетовое, нависало тяжело, упираясь плечами в землю. — Отчего же нет? — сказал он, — есть у нас еще малость времечка…

6

Оружие наше было припрятано как следует: несколько ночей подряд Ипу рыл яму в кустарнике, настилал доски, из досок сделал и крышку, набросал на нее земли; Кто угодно хоть тысячу раз мог пройти мимо, мог даже наступить — и ничего бы не заметил.

Мы ползли на коленях, и белая колючая земля обжигала нам ладони; но так было надо: в поле никогда не знаешь, чьи глаза следят за тобой и откуда. У меня сильно билось сердце, как всегда, когда я приближался к этому месту, по спине пробегал озноб, я чувствовал себя напряженно и молодо, как еж… Илу повернулся ко мне. И у него блестели глаза, голос дрожал.

— Все в порядке, — шепнул он.

Мы вместе подняли крышку; хорошо смазанное