Современная румынская повесть - Захария Станку

момент, когда ее убьешь и она уподобляется куску дерева. Правда всегда неприятна. Он говорил мне не раз, что надо учиться думать правдиво, но тогда придется выбирать людей, которым можно сказать ее. Впрочем, сказал он (дорогой мой Черный Всадник, Человек со Стрелой), когда найдешь их, можно ничего не говорить. Лучше делать вместе что-нибудь. Я не понял, что он хотел сказать, однако запомнил не только его слова, но и какого цвета было небо тогда, и запах его сигареты, и как он, мой брат, потерял во рву шляпу, и как мы потом вместе искали ее, и он был счастлив, что не нашли. «Может, набредет на нее какой-нибудь лысый, — сказал он, — ему она нужна, а мне — нет. Ну ее к черту!»

Я написал стихотворение на подоконнике при свете луны. Немыслимо пахло кленом, в листве жужжали жуки.

ИГРА

Я играл в футбол с ангелами

И научил их курить.

Мне понравилось, ах, как понравилось,

И я выплюнул в рот им бациллы,

Что роились в моей груди.

Я отрок, сказал им, глядите!

Научу вас, как любить

Тыквы полевые.

Я побил их!

Ах, как мне понравилось и как больно мне было!

Ангелы, сказал им, не убегайте!

Ангелочки, прекрасные простофили,

У которых родные пенаты

Там, высоко, от восхода и до заката.

Они не удрали.

Вытерли золотые сопли и притулились

В карманах моих, где для них

Я припрятал охапку женщин,

Связанных и нагих.

Здо́рово! Это бы очень понравилось Михаю Эминеску, он бы позавидовал мне, но, будучи человеком благородной души, признался бы в этом честно.

Я спрятал стихотворение, зашил его в подкладку своих коротких черных штанов, переделанных из старой рясы отца Иоанна, и теперь, поглаживая запрятанный листочек бумаги парабеллумом, прилипшим к пальцам, выхожу во двор и, конечно, тут же встречаюсь с Отцом Спасителем, Сладкими Устами, Горячею Кошечкой, Моей Печуркой…

3

Отец Иоанн — муж моей сестры, мой зять, приходский священник — молодой, высокий, тонкий, в черных брюках; у него медный голос и такие красные губы, что, когда он улыбается, боюсь, как бы они не лопнули и кровь не залила бы белую рубашку. Он учился с усердием и всегда был первым учеником, но так и не сделал карьеры, потому что женился на моей сестре, за которой не числилось наследства, зато она была красивой, покладистой и к тому же учительницей.

Летом они ходят в поле проверять, как работают крестьяне на церковной земле «исполу».

Крестьяне — воры, за ними нужен глаз, они притворяются почтительными, но, стоит отвернуться, так и норовят стянуть что-нибудь. Маргарета — в тонком зеленом платье, под которым нет ничего. От солнечных лучей просвечивают ее крутые бедра и длинные мускулистые ноги. Он обнимает ее за талию, все время шепчет что-то на ухо; потом они скрываются в зеленых кукурузных зарослях, и вслед им шелестят тихонько молодые туи.

На этом я покончил с ними.

Отец Иоанн приближается ко мне своей плавной, покачивающейся походкой, руки его парят в воздухе, легкие, как два крыла. Я не успел надеть маску и погасить глаза, и он увидел Море, Корабли, которые отправлялись на смерть, Галоп с развевающимися на ветру волосами, свернувшуюся Кровь и веселых Муравьев. Он слегка нахмурился, добродушие и лень соскользнули с его лица, и я спросил себя, почему он так меня ненавидит. Что я сделал ему? Мне хотелось рассказать, что я видел в поле, среди колючек и бузины, спросить, где теперь Фридрих и почему я не боюсь мертвых, почему мне становится смешно, когда я вижу их, почему они никогда мне не снятся.

— Идем со мной, — сказал он так устало, так бессильно и так издалека, что я снова подумал, будто он неизвестно откуда все обо мне знает. Он не обернулся посмотреть, иду я следом или нет, шел по улице, просвеченной солнцем, пыльной и золотой, потом вступил в церковный двор и стал маленьким и жалким среди круглых, тяжелых, холодных каштанов, открыл дверь храма. Я следовал за ним по пятам, чтоб он не заметил парабеллум в моей руке, не увидел ничего, кроме лица, обросшего сейчас сивой бородкой. Церковь в нашем селе сгорела, пораженная богом за людские грехи пятого апреля тридцать седьмого года, в шесть часов вечера, в четверг, тогда, когда закрыла небо лиловая туча, когда умер примарь, когда на улице рыдал, рвал белую бороду отец Пинтериу. Потом ее отстроили заново. Теперь ее снова окурили, и в ней пахнет пеплом, крахмалом и паутиной. А слабый свет, наполняющий ее, разрывает тебе грудь когтями, сверлит штопором, встряхивает так, что остаешься без сил, — когда она, церковь, пуста.

Я старался, чтоб было Воскресение, чтоб было тепло, чтоб был запах людей, громкие разрозненные голоса, ругающие кого-то за то, что украл какие-то яйца, чтоб были белолицые женщины со старинными золотыми ожерельями на поблекшей груди. Но не вышло.

Отец Иоанн направился к алтарю, я слышал, как он возится там, как открывает какие-то шкафы, как шелестит его риза, как скрипит свежевымытый пол, услышал, как он кашлянул раз, другой; я не мог пошевелиться, мне не было страшно, но я больше не был собой. Я положил пистолет на скамью, погладил его, попрощался. Царские врата растворились. Отец Иоанн появился, облаченный в черную рясу, в черной скуфье, в черной, расшитой серебром епитрахили, которую надевают для отпевания.

Он сел в епископское кресло, где никогда не сидел епископ, украшенное изображениями мечей и дьяволов, птиц и костров, замков и венков с шипами, сжал виски пальцами, потом подозвал меня так тихо, что я не понял, подозвал или это только показалось; мне было очень холодно, я был одинок, без отца и матери. Он был далеко, может, забыл меня, может, убили его, может, его забыли…

— Подойди, дорогой.

Я подошел.

— Встань на колени.

Я встал.

Он накрыл меня епитрахилью, черной парчой, пахнущей сотней тысяч живых и мертвых крестьян; сдавил мне затылок.

— Дитя, мне сказали… Дитя…

И то, чего я боялся, неожиданно свершилось; я не был готов, не был вооружен, мне было страшно и противно остаться одному; мне хотелось целовать его колени, быть таким, каким он желал, чтоб я был, — маленьким, глупым и послушным; войти навсегда в его семью; убить Иоланду; бросить мою любимую — пусть умирает с голоду на краю леса — и никогда больше не выть,