Современная румынская повесть - Захария Станку

Мог бы, да не смог.

В который бы раз ни задумывался Висалом Лие об этих делах, о спорах и волнениях, вспыхнувших в селе из-за новой, необычной проблемы, его всякий раз, словно жгучим дыханием, охватывало смутным, но безжалостным чувством отвращения и тошноты, которое он впервые познал в ту давнюю весну — каким далеким все это казалось теперь! — когда мотыгой срезал на поле стебель кукурузы. И теперь, раздумывая над своей победой, он не мог отделаться от впечатления, будто всего-навсего воткнул в землю несколько погубленных стеблей кукурузы. «Пожалуй, и верно, — торопливо признавался он себе иногда, — пользы от этого дела кот наплакал. Труд без плодов! Усилия без отдачи!.. Смолол и просыпал… Пустой номер!»

Он ждал, что его будут прорабатывать за оппозицию по вопросу об объединении, но даже в этом ему отказали. Никто не сказал ему ни слова — люди занимались другими вещами, спешили по своим делам, — никто не спросил у него, почему он вел себя так, а не иначе. Это сбило его с толку и еще больше распалило — ведь если бы хоть кто-нибудь ему возразил, пусть между прочим, он обязательно ухватился бы за брошенный упрек, принялся бы ворчать и ругаться в защиту справедливости, и горячность его имела бы оправдание. А так, когда никто не обращал к нему ни слова упрека, приходилось, хочешь не хочешь, возвращаться к собственным воспоминаниям о том, как он срезал и втыкал в землю кукурузу, как жил с Худой и как сложилась его жизнь с первой женой, Мартой. Вот почему порой ему становилось так тошно за самого себя и за других, что сама собой приходила мысль — а не сунуть ли голову в петлю. Но и на это у него уже не было сил. Он угас и устал, еле-еле переступал ногами и говорил слабым голосом; только тяжелое дыханье его, размеренное и неспешное, напоминало о его природной осмотрительности и уравновешенности. «Такова уж у человека судьба, — порой вздыхал он неуверенно, словно прикидывая в уме. — Жить и изнурять себя впустую… Потому как в конце концов, что ни делай, все к одному придешь: к пустому месту… Где ничего нет! Так уж устроен этот мир!..»

О своем ключе к решению всех проблем, с которым носился еще совсем недавно, он уже и не думал. А если даже иногда и вспоминал о нем — о тех суждениях и мнениях, на которые полагался, вступая в кооператив, — то как о чем-то давнем и далеком. Впрочем, теперь уже все казалось ему далеким, канувшим в прошлое. Даже земля, по которой он ступал, порой словно уходила у него из-под ног.

— Да что это с вами, дядя Висалом? — спросил его однажды председатель, Кула Гьяркэ. — Может, болен или другое что? Мне уж и бригадир ваш, Пэвэлук, плакался. Вроде как вы и на работу почти не выходите, совсем сдали! Что за напасть такая, а?

Висалом с удивлением посмотрел на председателя, и ему стало несказанно жаль, что не мог он уже взглянуть на Кулэ свысока, с презрением или снисхождением, как глядел столько раз до самого последнего времени.

— А мне почем знать?! — сказал он наконец, лишь бы что-нибудь ответить. — Может, старость подошла!.. Я уже слышал от кого-то об этом… Не помню только, от кого и когда. Только слышал… Да я и сам… Сам так думаю — старость и есть…

— Что за черт, — запротестовал председатель, — Вы же еще полны сил! Не к лицу вам такое говорить. Самое лучшее — стряхнуть бы с себя эту одурь да взяться за работу! Еще крепче, чем прежде, еще горячей! Вернуться к людям, насовсем и со всей душой!

Они закурили, Висалом — чтобы выиграть время и отделаться от председателя, а председатель — чтобы продлить разговор и добиться своего.

— Да, в тот раз, с объединением, я слегка маху дал! — заявил он Висалому после того, как не спеша объяснил, почему хорошо бы вернуться к людям, быть всем сердцем с ними. — Напутал крепко, что и говорить!..

— Может, и ты напутал! — поспешно подхватил Висалом, радуясь, что председатель сменил тему и не будет больше бередить его самое больное место. — Хотя и я, наверно, кой в чем ошибался, уж и сам не знаю… Просто высказывал свое мнение, да и все…

— Ну вот и я примерно так же — высказывал мнение, которое тогда имел, да только мнение-то это не самое лучшее оказалось…

— А откуда ты знаешь, что не самое лучшее?

— Откуда? Да откуда же, как не от товарищей и друзей?! Что, разве не знаете, как меня тогда разругали?

— Не знаю, ничего такого не слышал!

— Разругали, и справедливо, чего уж там — ведь я, как председатель и старый член партии, должен бы на дело по-другому смотреть, более широко… А я — что греха таить — прежде всего о себе думал! Поставил свои интересы выше интересов кооператива, людей!.. Вот в душе один горький осадок и остался… То есть не совсем так, осталось в конце концов и еще кое-что — ума прибавилось: теперь знаю, что в наше время, коли кто хочет человеком стать, ему есть на что опереться…

Председатель держался более мирно, чем раньше, но по-прежнему уверенно и надменно, даже, пожалуй, еще уверенней и надменней, чем прежде. Это совсем уже сбило Висалома с толку. Он только теперь сообразил, что совпадение меж ними, сближение позиций, которое ему почудилось в момент споров об объединении, оказалось случайным, а на самом деле этот Никулае — Кула остался при своем, хотя кое в чем и изменился. Он не знал теперь, что сказать, как о нем судить, и лишь невнятно пробормотал про себя: «Этот знает хотя бы, чего хочет!.. Ему есть на что опереться. А вот другие…» И потом, все так же торопливо, лишь бы поскорее кончить разговор, спросил, как обстоит дело с объединением, будет оно или нет.

— Как же не будет?! — недоуменно взглянул на него председатель. — Как раз в этом году и произойдет! Иначе и быть не может! С коллективизацией теперь дело пошло как никогда. И мы, если еще немного продержимся, постараемся все село охватить!.. И в конце концов своего добьемся. Это уж будь уверен!

— Тогда все хорошо! — спокойно сказал Висалом. — Даже очень хорошо…

Оставив Никулае Стойку — Кулу посреди дороги, он прямиком пошел домой, закрыл ставни, задвинул на засов все двери и, как только стемнело, взял свою котомку и тайком выбрался из села. Три