Современная румынская повесть - Захария Станку

С теми, кто был против, он держал уже другие речи, хвалил их и советовал смелее отстаивать свое мнение, потому как в том-де и состоит демократия и социализм, чтобы обсуждения и решения были делом общим и шли на пользу всем, а не кому-нибудь одному, кто бы он ни был. «Вот и валяйте, черт вас возьми! — говаривал он про себя, особенно когда видел, как разгораются меж мужиками ожесточенные споры и все соскальзывает на нужную колею. — Сталкивайтесь лбами! Пока мозги из-под шапки не потекут! Потому как вы… Только из-за вас я и стал, какой есть… Не смог, значит, добиться, чего надо бы. А теперь, уж коли у меня все прахом пошло, пусть и у вас тоже, так-то!.. И пусть все идет прахом в этом проклятом, постылом мире! Где хорошо одним остолопам. Которые прямо в сапогах спят!..»

На этот раз у него не было уже никакой цели, он уже не пытался дорваться до кормила, отвоевать себе то место в жизни, которого заслуживал, но горячился и бушевал пуще, чем когда-либо. От всей души хотелось ему посмотреть, как все эти люди — и те, с кем он когда-то был заодно, и все прочие — вцепятся друг другу в волосы, сшибутся врукопашную и начнут кусать друг друга, как собаки.

— Ну как, Теофил, что поделываем? — заговорил он как-то с Теофилом Хырбейкэ. — Как будем себя дальше вести?

— Хе-хе-хе! — ответствовал Хырбейкэ ему в унисон, как изношенный механизм. — Да так и будем, Виса, как и до сих пор себя вели! Будем, где были, — в оппозиции!.. Как бы там ни было, но, ежели энти проведут еще и объединение, власти у них будет еще больше! И тогда нас еще крепче зажмут… И пошлют на работу, это нас-то, привыкших еще и головой работать, а не только руками, как остолопы!

События разворачивались все быстрей, и Висалом с Теофилом встревожились и заволновались.

— Слыхал, Виса, — сообщил как-то среди зимы Хырбейкэ, — энти-то, товарищи-то, бесперечь нас объединить хотят! Ходят слухи, на этой неделе общее собрание собирают!.. А народ у нас вроде как поостыл!.. Надо бы нам его снова подогреть! Иначе — подогреют энти!

Они снова подогрели страсти, поговорив с мужиками — напрямик или осторожно, смотря по обстановке. И им удалось сорвать проведение в кооперативе того общего собрания, на котором должны были обсудить именно эту проблему, разъяснить разом положение дел и прекратить в селе всякие разговоры.

— Ну а что теперь делать станем, а, товарищ Лие? — спросил Теофил Хырбейкэ у Висалома, когда они вышли из помещения правления. — Что теперь, после того как эти товарищи прервали собрание и отложили объединение?.. Можно бы и выпить малость, как водится меж порядочными людьми вроде нас… Я ведь знаю, ты меня отродясь не переносил. Да это неважно. Теперь, к примеру, обстоятельства переменились… Так как же, ты за? Или против?..

Они отправились домой к Висалому, где царил жуткий беспорядок — словно вся утварь уже сама разбегалась и разваливалась, и принялись пить, не спеша и обстоятельно.

— Хе-хе-хе! — посмеивался Хырбейкэ. — С чего эти господа, эти чучела гороховые взяли, что, коли они решили, стало быть, и всё, так тому и быть! Ан нет, не вышло!.. А ведь это еще только так, генеральная репетиция…

Висалому Лие, когда он слышал блеяние и ржание Теофила — тот, чем больше пьянел, тем все чаще и пронзительней хихикал, — всякий раз казалось, будто кто-то сухой занозистой щепкой царапает ему сердце.

— Да что это с тобой, Виса? — спустя немного обратился к нему Теофил. — Чего задумался? Плохо чувствуешь себя или другое что?.. Послушай, ты ведь совсем одинокий. У тебя здесь, как я вижу, все кувырком!.. Все в бега ударилось. С места сдвинулось… Видать, к отъезду готово.

Висалом словно застыл на стуле, потом медленно, но весомо положил на стол ладонь.

— Здесь, у себя на дворе и у себя в доме, я хозяин! — произнес он, глядя на Теофила Хырбейкэ. — А ты, приказчик, если не хочешь по зубам получить, лучше бы к себе топал. Прямо сейчас, пока не поздно!

Теофил поразился, что-то еще заблеял, съежился и засуетился, потом, бормоча проклятья, ушел. Висалом на ругань ничего не ответил. Подождал, пока стихнут его шаги, потом сам принялся сливать из стаканов и бутылей остатки вина. После чего разбил посуду. Переведя дух, собрал осколки и зашвырнул под печку, в ларь для дров.

— Что за черт! — вскрикнул он, увидев перед собой какую-то грязную, уродливую кошку. — Откуда взялась тут эта тварь с обрубленным хвостом?

Потом он замолк, вспомнив, что кошка осталась ему от Худы, сел у печки, раскурил сигарету. Кошка подошла поближе. И только потом, когда кошка вскочила на руки, он почувствовал, что на душу сходит покой, — стал гладить ее и разговаривать с ней, как с человеком.

— Ну что, киска? — тихо спрашивал он. — Голодная небось? Или расстроена? Или одиноко тебе?.. Расскажи-ка… Вот ведь и я…

Потом взял кошку за загривок и так же неожиданно, как взъелся на Хырбейкэ, шмякнул ее об стену, да с такой злостью, что сам удивился, как она не испустила дух.

— Пошла вон! — гаркнул он, распахивая дверь. — Ступай к своей хозяйке! К этой дуре с ее курами!

Кошка еще раз обежала комнату, прячась за углами и отчаянно визжа, потом бросилась к двери и умчалась вослед Теофилу Хырбейкэ.

— Вот и проваливай ко всем чертям! — с удовлетворением и словно бы с легким сожалением напутствовал ее Висалом. — Ведь я и сам…

На улице сыпал мелкий снежок, и он лишь теперь впервые заметил, что уже зима и мороз…

VIII

Потом, через несколько дней — пять или двадцать пять, — мороз спал, и все пошло словно бы по-иному, где-то не здесь, а далеко-далеко. Наступила весна, пришло лето, затем осень и снова зима — пришла и прошла, — а Висалому Лие ни горя ни радости. Впрочем, он никогда не придавал значения подобным пустякам и считал дурачками всех, кого волновал приход весны; а теперь, более чем когда-либо, ничто не трогало и не тревожило его. Он жил уже вне событий и времени, и если не ушел из села, то исключительно потому, что хотел посмотреть, как решится дело с объединением. Он знал, что оно решится, уже тогда отдавал себе в этом отчет. И может быть, поэтому не испытывал никакой радости, то есть уже не мог забыться, не мог подняться до естественного чувства удовлетворения, торжества по поводу одержанной победы, хотя полностью добился той цели, которую