Современная румынская повесть - Захария Станку

к примеру, семья была дружная, образцовая — ни дать ни взять. А теперь…» Больше он ничего не сказал, ни тогда, ни после. И даже не стал отвечать на письмо. Ленуца, дочь, тоже взялась было без всяких околичностей распекать его, но он и ухом не повел. Принял ее у себя дома, внимательно выслушал, потом проводил до калитки, улыбаясь уклончиво, со снисходительным презрением.

— Ладно, дочка, — сказал он, останавливаясь у калитки, — я твои речи выслушал и, как выражается Кула Гьяркэ, на заметку взял… Только ведь и брат твой написал мне примерно в том же смысле…

— А что, разве он не прав?

— Да прав, прав! — громко сказал Висалом. — Вы все были и есть правы! Один я не прав!.. Ни прав у меня нет, ни места под солнцем. Слышь ты?

Он сдержался и замолчал, сам удивляясь этой неожиданной вспышке. «Не стоит, — сказал он себе. — Она ведь вся в мать!» И Висалом долго смотрел ей вслед, как обычно глядят вслед чужому человеку. Потом вернулся к себе во двор, крепко запер на засов ворота и допоздна слонялся с места на место, словно чего-то ища и ожидая.

Так провел он и второй день.

И третий.

Только после того, как на пятый или на пятнадцатый день зашел по его душу Иримие, он оживился, стряхнул с себя отупение, перестал бессмысленно бродить взад-вперед. Не потому, что решился написать Марте — пусть возвращается домой, а совсем по другой причине. Иримие, в спешке и как бы между прочим поговорив с ним о его собственных делах, вдруг заявил: баста, он тоже решил вступать, подает заявление.

— Я долго раздумывал, — словно старшему брату, поведал он Висалому, — и сказал себе: «Почему бы не вступить, раз дают такую возможность на жизнь заработать?»

Висалом внимательно его слушал, называя, разумеется про себя, глупцом и простофилей. Но когда услыхал, что, кроме Иримие, вступить решили еще и другие, с кем он прежде был заодно, разозлился и перепугался. «Ежели и другие тоже вступят, я пропал! — думал он, сидя с поникшей головой. — Тогда, что я ни делай, что ни затевай, одна глупость получится. Потому что энти, став сильнее, еще крепче нас скрутят — всех тех, кто во все времена на себе главную тяжесть выносил, всю страну на своих плечах держал!.. С тех пор как эта земля страной называется!.. И до самых до нынешних пор… Ведь даже и этот ихний строй ко всем бы чертям рухнул, ежели бы мы в его фундамент целые вагоны зерна не заложили! И молока, и всего прочего… — Немного успокоившись, он принялся приводить свои мысли в порядок, освобождая их от излишней резкости и озлобления, докапываясь до их сути. — Да ведь ежели начнут и другие вступать, особенно из наших, — продолжал он, внезапно осененный, — то, может быть, по-иному пойдут и споры в кооперативе!..»

— Ты, шурин, вот что мне скажи, — прервал он Иримие, — кто еще заявление подает?

— Очень многие, я уж сказывал, все середняки и почти все из самых крепких! Один только Теофил Хырбейкэ решил погодить немного… Все козлом блеет да скачет. «Хе-хе-хе!.. — подсмеивается. — Вступаете, что ли? Ну вступайте, вступайте, а я погляжу, что вы там делать станете…» Воображает, что он на всем свете самый умный!

— Да, он такой, этот Теофил! — мягко ответствовал Висалом, собираясь с мыслями и понемногу воспрянув духом. — А по мне, ежели и другие тоже подадут, худо быть не может! То есть так-то оно лучше… В любом случае!

— Может, оно и так, не знаю, — продолжал свою исповедь Иримие, — только я сказал себе: «Вступаю — и все тут! Буду вкалывать и свое место займу!» В конце-то концов, не такой уж я и кулак был, с моим-то семейством! То есть не так уж крепко на ногах стоял, как другие… А уж теперь и подавно!

— Все, стало быть, правильно, — заторопился Висалом, накидывая на плечи полушубок. — Ты прав!.. А теперь мне надо бы сбегать в одно местечко. Потом еще поговорим…

Они вышли вместе и разошлись каждый в свою сторону. Иримие зашагал в правление, а Висалом поспешил к Гура-Рыулуй, на улицу, где жил Теофил Хырбейкэ. Хотел и ему посоветовать в кооператив вступить, пусть там таких как можно больше станет, хотя сам не питал к нему ровно никаких симпатий — еще бы, о какой симпатии может идти речь, коли этот Теофил — человек непонятный, сам черт его не разберет, болтает много, и язык у него острый, беспощадный. Впрочем, в смышлености и проницательности ему не откажешь, бывало, и за умника сходил. Да только нет, не умен, потому как и колкости его, и замечания, которые он высказывал насчет окружающих, родились, казалось, в обстановке затянувшейся засады, вечной и непримиримой вражды. На человека словно порчу наслали, словно сызмала по голове ударили, вот он и ходит теперь враскачку, растопырив руки, будто что-то обхватить собирается. Увидев Теофила как-то на уборке конопли в Мэруше, совсем голого, и одном женином переднике. Висалом долго разглядывал его, дивился, как на редкую зверюшку. И потом, сколько о нем ни вспоминал, всегда почему-то представлял его только таким — косолапым, косоглазым, в грубом черном переднике, просунутом меж ног и подсунутом сзади под тесемку, откуда он свисал, как хвост. И всякий раз, представив его в этом наряде, слышал дьявольский смех, будто козел блеет, и высокомерный, издевательский тон, с которым Теофил обращался к нему — до встречи в Мэруше и после. «Хе-хе-хе!.. Что поделываешь, Виса-звездочет!..» Вот и теперь именно так встретил его Теофил Хырбейкэ — доброжелательно, но с насмешкой.

— Хе-хе-хе! — произнес он, как только Висалом переступил порог. — Взгляни-ка, Домникэ, какие высокие гости к нам пожаловали! К чему бы это, а?

Однако потом, услыхав, о чем речь, унялся и сменил тон.

— Так ты что, Виса, совсем уж меня дураком считаешь? — спросил он. — Чтобы я на такой шаг пошел? Как же это вы, господин Висалом Лие, бывший примарь и бывший землевладелец, да и землевладелец, как говорится, не мне чета, занялись агитацией за коллективное хозяйство!.. Тут что-нибудь да кроется, а?.. Хе-хе-хе!..

Висалом ушел от Хырбейкэ разъяренный и несколько дней поносил его последними словами, ругая и себя за свой визит, за то, что вообразил, будто стоит тому услышать про его особые планы, как он тут же и побежит записываться в кооператив. Потом он бросил думать и о Теофиле — «Ну его к черту, козла этого!» — и ухватился за новое дело — заинтересовался теми изменениями, которые должны были произойти в руководстве кооператива. Симиона Бряза перевели на другое место,