Современная румынская повесть - Захария Станку

И сказал, что и сам тоже подает заявление, вступить хочет! Хватит мне, говорит, такой жизни, а коли сделает эти два дела, то есть женится на этой толстухе, что я тебе говорила, да еще и куда надо вступит, тогда его уже ни с какой стороны не возьмешь… со всех сторон себя обеспечит… Зачем ему себя обеспечивать, я опять не поняла, только он говорил, что обеспечит, а уж тогда его дела еще лучше пойдут!.. И передай, говорит, отцу, что если я от кого и научился в жизни разбираться, то больше всего от него, и если чего и добьюсь — а я обязательно добьюсь, мама, так и знай, — опять же ему буду обязан! Ведь это он научил, как себя вести надо!.. Так что ты, Висалом, порадоваться можешь за парня, за нашего сына Сонела!

Висалом слушал ее, словно она явилась с того света. Ему бы обрадоваться, раз уж она успокоилась и смирилась с новой ситуацией. Но это ему и в голову не пришло. Он все думал над тем, не стоит ли и дальше гнуть свою линию, идти дальше, требовать вмешательства из области, писать в газету — рассказать и другим, что произошло у них в хозяйстве. Сперва это решение показалось ему соблазнительным. Но потом он сам же от него отказался. Ведь ни в этот вечер, ни в иные вечера и дни он не добился никакого результата. Так прошло еще какое-то время, и вот, когда он до конца все осознал и трезво оценил происходящее, вдруг заметил, что снова наступила весна, отбросил прочь все свои планы, нисколько о том не жалея.

И снова взялся за работу и трудился с прежним неистовством, даже неистовей, чем прежде.

V

Снова войдя в работу, Висалом Лие какое-то время не обращал ровно никакого внимания на то, что творилось вокруг, так был увлечен и захвачен своим делом. Дома он бывал ровно столько, чтоб поесть и отдохнуть. «Нужно, чтоб я где-то добился успеха! — все еще говорил он себе посреди вечной спешки. — Коли сидеть сложа руки, совсем пропадешь к чертям! А так, пока бьюсь да тружусь, не может того быть, чтоб ничего не добился!.. — Потом сам же внес поправку, слегка одернув себя: — Так-то оно так, однако, ежели работать как зверь, не произнося ни слова, лишь ихние доходы обеспечишь, и больше ничего!.. Дудки, шага лишнего там не сделаю! Зато начиная с завтрашнего дня, а может, и прямо сегодня с мужиками вести себя буду по-другому… В конце концов, судьба у нас общая. С чего бы нам друг другу завидовать?..» Причин для зависти и вражды хватало, но и копаться в них всякий раз, по нужде или без нужды, тоже не лежала душа. Именно поэтому ни на чем таком он больше не настаивал — сумел на свой лад подкрепить свою уступчивость самыми несокрушимыми аргументами — и начал по-иному глядеть вокруг себя, с большим вниманием и благожелательностью. Стал дружелюбнее относиться ко всем без различия. Вернее, старался быть дружелюбнее, и в конце концов это ему удалось. Правда, лишь он один знал, чего стоили ему эти усилия, эта трудная и тонкая игра. Таких усилий не требовала даже работа, ни теперь, ни прежде, даже укоренившаяся привычка быть одному, отделяться от людей, с которыми работал и меж которых жил. Но что раздражало и мучило больше всего — даже на этом пути не брезжило никакого успеха. Словно над ним тяготело проклятие, словно где-то проходил порог или преграда, через которую ему не дано было перешагнуть, как бы он себя ни вел. Так ему казалось, так он и считал. И это вовсе не оттого, что был он в своих выводах опрометчив, а потому что и в самом деле натолкнулся на некую преграду, мешавшую достичь целей, которые он себе ставил, хотя, по его мнению, имел на это больше прав, чем все остальные. Отсюда, от этого непоколебимого убеждения, от отчуждения, которого он сам искал и к которому себя неволил, все и шло — и острое недовольство, и постоянная злость, и растущее ожесточение.

Жена пыталась успокоить его, она видела, как он то и дело задумывается, погружается в себя.

— Оставь, муженек, — нежно обращалась она к нему, но нежность эта была фальшивой, никак не вязалась с ее подлинным характером, — стоит ли без конца голову ломать! Не мучь себя! Ведь вот я же ничего тебе больше не говорю! Не браню и не спорю!.. Раз уж наш сын Сонел сказал, что это правильно!..

— Да знаю, слышал! — не моргнув глазом, поспешно отвечал он, и на лице его обычно появлялась тонкая усмешка.

— А коли так, — продолжала жена, — к чему ломать голову? Наша Ленуца сказывала, про тебя в газете напечатали…

— Напечатали, еще бы… За трудолюбие!.. За работу! Я ведь передовик…

— Вот видишь!..

— Вижу! Теперь уж вижу…

Он никогда не был откровенным до конца и никогда не говорил с женой по-хорошему, по-человечески. С некоторых пор он начал презирать ее, презирать люто, как никого и никогда еще не презирал. Видеть ее больше не мог. До сих пор он считал ее просто злой и много раз, в издевку разумеется, называл ее жандармом или главным командиром. Но теперь считал ее еще и глупой как пробка и порой спрашивал сам себя, как он мог такую пропасть времени прожить бок о бок с подобной женщиной. Думая о ней, Висалом с привычной резкостью и жестокостью всякого тихого и скрытного человека останавливался только на отрицательных чертах, которые и прежде, и теперь были присущи его жене. Таким-то путем размышлял он над их общим прошлым, над жизнью, которую они провели вместе, с момента женитьбы и по сию пору, нарочно задерживаясь на событиях, всегда вызывавших его раздражение, но со временем словно бы разраставшихся в размерах. С некоторых пор, к примеру, жизнь их пошла наперекосяк. У них родилось уже двое детей — Ленуца и Сонел, — а о третьем ребенке жена и слышать не хотела, какое-то время его даже близко к себе не подпускала. «Ну посуди сам, — твердила она ему, — только так и поступают люди, у кого есть достаток и голова на плечах!.. Один ребенок, самое большее два. В Банате так издавна повелось!.. Только у вас здесь на детей удержу нет! Вот опосля и мучаются!» Он слушал ее и в конце концов соглашался, как бы тошно ему ни приходилось. Однако свыкся и с этим, вечно смирял себя и воздерживался, избегая лишний