Современная румынская повесть - Захария Станку

— Тогда все в порядке! — кротко согласился Висалом. — Уж коли по плану, то о чем говорить!.. Дай вам бог побольше детишек!..

Молодые посмотрели друг на друга и прыснули со смеху: он свысока, с подчеркнутой сдержанностью, снисходительно, а она совершенно искренне, во весь рот.

— Как это побольше, тятя свекор? — ужаснулась невестка. — Нам хватит и двоих: мальчика и девочки!

— Стало быть, как в Банате? — удивился Висалом, уже не обращая внимания на невестку и ожидая ответа от сына.

Однако тот ничего не сказал; Висалом повторил вопрос и снова подождал.

— Какой еще Банат? — помедлив, заговорил Сонел. — Ни о каком Банате и речи нет. Мы сами так решили… Так и сделаем… Ведь правда, Фросинька, дорогая?

— Все правда, Сонелушка! — отвечала с сияющим лицом молодая женщина, словно бы еще шире раздавшись в стороны от радости, от счастья — и от гордости, что у нее такой красивый и солидный супруг. — Все так, как ты сказал.

«Неужели его и такая устраивает, — равнодушно подумалось Висалому. — Ведь небось всю жизнь собирается прожить с этой толстой и глупой коровой… И даже будет думать, что всем доволен и ублаготворен. Сам себя станет обманывать и сук под собой рубить. Да еще и смеяться будет, когда в пропасть покатится… О-хо-хо! Как обманываются в жизни иные люди!»

Себя он в виду не имел, словно сам к таким обманувшимся не относился. Некоторое время спустя, когда молодые уже уехали, случилось ему открыто посмотреть себе в лицо. Он брился, глядя в зеркало и с привычной ловкостью и уверенностью поднося бритву к щеке.

— Ты готов? — спрашивала Марта, то и дело заглядывая в комнату.

— Еще немного, — не оборачиваясь, отвечал он.

Дело было в воскресенье, они собирались в церковь. Марта очень хотела, чтоб он пошел с ней вместе, — надеялась прекратить разговоры, будто они вечно меж собой грызутся, словно нелюди. И он согласился, хотя ему не было до этих слухов ровно никакого дела: Он устал и чувствовал себя совсем неважно. «Всему виной старость, — сказал он под конец, когда вдруг увидел свое лицо в зеркале таким, каким оно уже было или готовилось стать, — все в глубоких бороздах, со сморщившейся, задубевшей кожей, с запавшими водянистыми глазками. — Старость и вся прожитая жизнь! Тут уж ничего не поделаешь. Время оставляет свои следы!.. — Как объяснение, так и грустный вывод, особенно вывод, прозвучали неубедительно, и он вдруг вспылил, отодвинул в сторону ножницы и вышел, не подправив усы. — Глупости все это! Одни бабы, глядясь в зеркало, разными мыслями мучаются…» Выйдя за порог, он окинул взглядом двор. И тотчас содрогнулся, ощутив пронизывающую, щемящую боль от свежей еще раны. Приметы разрушения и распада, которые он только что видел в зеркале на собственном лице, проглядывали и здесь, на его дворе и в хозяйстве, где некогда царили чистота и порядок. «М-да, — произнес он по привычке, — все приходит в ветхость… Все оттого, что я, дурень, здесь давно уже ни к чему не прикасался! Только туда и ходил! Только там и работал… Для других!..» Отшвырнув сигарету, он принялся наводить в хозяйстве порядок. Начал с хлева, от него перешел к стойлу.

— Да что это с тобой, муженек? — в недоумении спросила Марта.

— Ничего, — ответил он, обернувшись. — Чистоту навожу!

— А разве в церковь не идешь?

— Нет!

— Да отчего вдруг?

— Оттого, что расхотелось!

Женщина сердито махнула рукой, вошла в дом, взяла что-то из своих вещей и ушла, ворча, ругаясь и творя молитвы.

VI

Как-то поздней осенью, вернувшись вечером с поля, где сеяли пшеницу, Висалом Лие нашел дом пустым. Его жена Марта уехала к сыну, ни словом его не предупредив. И вначале это не вызвало у него ни радости, ни сожаления. Однако уже через несколько дней привольная жизнь пришлась ему по душе. Как бы там ни было, а Марта, особенно последнее время, висела у него на шее тяжким бременем. Хотя жили они с нею, как всегда, посемейному, по-христиански. И расстались точно так же — тихо, без крика и ссор. «Только бы обратно не воротилась! — подумал Висалом в тот день, когда понял, что и впрямь о ней не жалеет. — Только бы назад не вернулась! Не почему-нибудь — просто ежели эта трещотка вернется, то уже навечно… Будет торчать тут у меня над душой, советы давать!.. Поучать меня, как на свете жить! У нее ведь с самого рождения все продумано и по полочкам разложено!..»

Сопел написал ему письмо, требуя объяснений, почему да отчего, с чего бы и как это он мог на такое решиться — выгнать из дому жену, женщину, с которой всю жизнь прожил. «Я ее содержу, — писал сын с милой непосредственностью, — только и вам хорошо бы подумать, что подобный поступок обязательно вызовет в селе толки. А это может плохо обернуться и для меня, и для вас, но для меня особенно. Мне вас никак уж не понять… Я привык следовать вашим советам, и если кое-чего добился, то все благодаря вам… И теперь вдруг на́ тебе, ни с того ни с сего… Мама, бедняжка, все жалуется, охает да ворчит… А я…» Сын лез к нему с выговорами и нравоученьями, без конца повторяя, что он в крайнем недоумении, как можно так себя вести. Ссылался и на разговор, что произошел во время отпуска, и советовал отцу вернуться на правильный путь, призвать жену домой и заняться делом в кооперативе. «А иначе, — угрожал он в конце письма, — придется порвать отношения — и точка!» Висалом, сдерживая гнев, читал и перечитывал письмо. И удивлялся тому, что сын благодарит за советы, которые он ему давал, за те напутствия, с которыми отправил его в жизнь. Сам он никак не мог уже достичь с ним близости, даже мысленно, хотя сын и был прав, говоря о советах. Он был взращен в правилах Висалома Лие и сызмальства приучался к осмотрительности и осторожности, к тому, что надо обдумывать каждый свой шаг и вести себя так, чтобы никто и никогда не мог его ни в чем упрекнуть. «Стало быть, — произнес Висалом, швырнув письмо, — сынок пошел по известной дорожке! Да меня же еще и благодарит, что выбрал этот путь!.. А если он заведет его в тупик, что тогда? С меня ответа потребует?.. Вот и получается, что в жизни люди близки только до поры, пока что-нибудь крепко связывает их вместе… У нас,