Современная румынская повесть - Захария Станку

— Я высказываю свое мнение, парень, как и другие прочие! А что, не имею права?

— Да имеете, только слишком уж вы торопите с расширением да ростом!

— А что, разве эта моя линия не правильная? — спросил он без всякого беспокойства, даже наоборот, напирая на Кулу — Никулае. — Правда, я, конечное дело, не бригадир, да и в кооперативе состою недавно, но уж столько-то соображаю — основные фонды надо расширять… И капиталовложения! Все, что принадлежит к общественному добру! Потому как без этого…

Заметив, что бригадиру совсем не по душе разноголосица и смута, начавшаяся в кооперативе и вроде как ударившая прямо по нему, то есть целившая в то, что было ему дороже всего на свете, Висалом воодушевился еще пуще, разошелся вовсю. «Стало быть, в больное место попал! — сказал он себе. — В самую печенку… А что ж они себе воображают! Вернее, что вообразили? Что я приду туда со всем добром, а потом хоть по миру? Что буду смотреть, как они баклуши бьют? Буду им трудодни вырабатывать! Нормы… Нешто это и есть социализм?.. Чтоб одни вкалывали до умопомрачения, а другие чтоб только глядели… Руководили… Направляли…» И он, разумеется, продолжал свою агитацию за максимальное увеличение основных фондов, за рост капиталовложений. На специально созванном общем собрании взял слово и добрый час говорил на эту тему, подводя базу под свое мнение, объясняя собравшимся, почему следует поступить так, а не иначе.

— Вот тут некоторые все время говорят, что нам, дескать, нельзя, противопоказано расширять основной фонд до максимума, необходимо, дескать, поиметь в виду все отрасли, чтобы хозяйство у нас из подчинения не вышло! Утверждают, что ежели с ростом спешить, то можно на этом пути и промашку дать, а потом-де из-за таких промашек большие трудности могут выйти!.. Да вы и сами не хуже меня эти высказывания знаете. И полагаю, заметили, что за ними стоит, что скрывается за этими упорными призывами к умеренности да осторожности. Все, которые так говорят, думают только о своих заработках, а не о кооперативе, не о его развитии ради общего блага!

Потом выступали и другие, и он заметил, что благодаря той позиции, которую он занял, начавшийся в кооперативном хозяйстве разброд усилился еще больше. И улыбнулся, довольный, особенно когда увидел, что собрание так и не пришло ни к какому решению. Вернувшись в этот вечер домой, он выпил сам с собой. Жена уехала от него к сыну, Сонелу, и он порадовался, что никто больше ему не перечит. Налив в стакан вина, посмотрел на свет, как оно играет и искрится. С улыбкой подумал о том, что произошло на собрании. И несколько дней ходил успокоенный и гордый собой, похлопывая по плечу тех, кто был против его предложений и советов. Потом, стряхнув дурацкое, непостижимое самодовольство, снова отрезвел. Заметил, что в кооперативе вдруг наступило затишье, и немедленно отправился в правление, посмотреть, что произошло. Там он узнал, что вопрос, из-за которого разгорелся сыр-бор, дошел до района и теперь в село пожаловал сам заместитель секретаря по сельскому хозяйству. В правлении туда-сюда сновали люди, и председатель Симион Бряз то и дело за кем-то спешно посылал. На него, Висалома, председатель даже не обратил внимания. Весь день Висалом в ожидании проторчал возле правления. Потом, уже к вечеру, увидев, что его так и не приглашают, разозлился и вошел в канцелярию председателя.

— Правда, что приехал товарищ секретарь из района? — спросил он от самых дверей.

— Правда! — ответил ему какой-то лысый коротышка. — А вам он зачем? Вас что, вызывали?

— Точно так, только меня не было, а и у меня тоже есть что сказать по поводу того вопроса, который последнее время обсуждается у нас в кооперативе.

— А как ваше имя?

— Висалом Лие, товарищ… Я высказывался уже и на общем собрании, а теперь хотел бы добавить…

— Так вот оно что! — Секретарь поднялся и подошел поближе, испытующе вглядываясь в его лицо. — Значит, это вы?

— Вопрос этот, — продолжал Висалом, не обращая внимания на взгляд и слова секретаря, — для нас огромное значение имеет! И сам я, хоть в коллективном хозяйстве недавно — и года не прошло…

Секретарь слушал, не отрывая от него испытующего взгляда. Потом сказал, что слышал о нем и знает о его мнении, поэтому они тут и разговаривали до сих пор только с теми, чья точка зрения была им недостаточно известна. Тон, которым он говорил, а особенно его острый, холодный взгляд произвели на Висалома крайне неприятное впечатление.

— Что ж, — произнес он, направляясь к дверям, и добавил без особой охоты, но и без робости: — До свидания! И будьте здоровы!..

После этого случая он отошел в сторону, ни о чем и ни с кем не разговаривал. И даже на собрании, где разбирались в возникшей разноголосице, уже не выступал и не суетился. Впрочем, все решилось и без него, и когда он вдруг сообразил, что принятое постановление никак не совпадает с его мнением, то ощутил смутное чувство поражения и одиночества. Никто по его адресу не сказал ни слова, в выступлениях имя его вообще не произносилось, и все-таки у него осталось впечатление столь же несправедливой обиды, как и при организации рабочих бригад, если не горше. «Это они нарочно! — твердил он с непоколебимой уверенностью. — Чтоб не вышло, как я сказал!.. Энти способны хозяйство вконец развалить, лишь бы во главе остаться! В руководстве, у власти! Ради этого на все идут! В лепешку разобьются, а своего добьются! Друг дружку промеж себя критикуют, а в решительный момент своих защищают. Всем скопом против одного — такого, как я! Ведь эта новая напасть все от них идет! От Гьяркэ и прочих!»

После собрания Висалом медленно двинулся к дому, что-то ворча себе под нос. Дома его ждала Марта; увидев ее, он вздрогнул и покривился. Жена вернулась от сына с хорошими вестями.

— Наш Сонел, — голос жены звучал ласково и уважительно, этого он последнее время от нее не слышал, — очень обрадовался, как я ему сказала, что ты в кооперативе работаешь и начал во все вмешиваться. Я ему и про основной фонд рассказала, он и тут тебя похвалил, что ты позицию занял… Что за позиция такая и как ты ее занял, про то я не знаю. Пусть вас святой господь разберет, а мне где уж понять… Сонел объявил, что женится на дочери одного человека, который у них там за главного. Видела я ее — такая беленькая толстушка, но умненькая, рассуждает гладко.