Современная румынская повесть - Захария Станку

Больше Висалом ничего не прибавил и за весь день ни с кем словом не обмолвился. Даже вечером, придя домой, с Мартой разговаривать не стал. Съел, что та перед ним поставила, потом разделся и лег. Тело ломило от усталости, и было такое чувство, словно в голове скрежещут ржавыми цепями. Все время казалось, будто откуда-то доносится глухое бряцанье и земля безостановочно убегает из-под ног. И даже во сне Висалом не мог отделаться от ощущения неприятного, стремительного скольжения. Будто его то и дело толкали в спину, а один раз, споткнувшись во сне, он упал и ударился головой. Проснулся и застонал. Потом, когда снова уснул, ему снилась одна пшеница, целые потоки пшеницы, а он мальчиком бегает по ним, купаясь в пшеничном зерне, как в воде…

— Что ты все бормочешь? — уже под утро спросила его Марта.

— Ничего, — ответил он.

Жена на время замолчала.

Потом снова набросилась на него, ругая на все корки, о воплями и плачем, то сожалея, то негодуя, — зачем он пошел в коллективное хозяйство, никто ведь его туда не тянул, сам полез, по глупости.

— Кабы ты все пропил, я бы жалеть не стала. «Сам работал — надрывался, сам и пропил!» — только бы и сказала. А эдак вот… Собраться и пойти к ним?! И оказаться под командой Гьяркэ?! Распоследнего босяка… Накажи меня бог, коли я хоть что-нибудь понимаю. Уж надорвалась, думаючи, а понять не поняла… Сколько тебя помню, всегда ты был мужчина осмотрительный, основательный, а теперь, ей-богу, уж и не знаю, что думать…

Он слушал ее и молчал.

«Поняла, значит, что тяжко мне! — думал он. — Вот и расшумелась снова, раскудахталась!.. Теперь я, стало быть, сам по себе, особливо ежели дела еще хуже запутаются…» Он не осмелился открыто признать, что, если возникнут новые сложности, он может остаться один как перст. Напротив, успокоил себя, сказав, что, в конце-то концов, ничего другого не могло и быть. «Она от природы такая грубая, — подумал он, — сварливая и злая… Дети уже взрослые, у них своя жизнь. Так что, коли не хочу с сумой по миру пойти, придется одному выпутываться… Как сумею… А уж теперь и вовсе: взялся за гуж — не говори, что не дюж!..» И он решил не бросать работу, все время сдерживаться, не позволять себе ни одного резкого слова, чтобы не возбуждать своим поведением никаких подозрений. Так он и сделал — прямо со следующего дня; всю посевную работал не жалея сил, сжав зубы и не подавая виду, как ему трудно, разговаривая иногда только наедине с собой. Было тяжело, все шло из рук вон плохо, не потому, что и у себя дома никогда не работал — работал как вол, хотя и имел работников, а в самую страду нанимал еще и поденщиков, — а потому что был под началом, под командой людей, которых презирал прежде и все еще презирал теперь. Поэтому его не оставляло ощущение, будто он зажат в тиски или в пресс и из него с силой выжимают все соки. Порой, в разгар работы, он останавливался, вытирал со лба пот и шел глотнуть воды — освежиться.

— Горек хлеб, политый собственным потом! — ронял кто-нибудь из товарищей по бригаде, с намеком и как бы ни к кому не обращаясь. — Что скажешь, дядя Висалом?

— Горек? — отвечал тот с улыбкой или ухмылкой, в зависимости от того, насколько был вымотан и измучен. — Сколько ни болтай, слаще не будет!..

Он уже давно ничего не говорил. И даже если случалось когда что сказать, делал это про себя и для себя, чтобы успокоиться или еще больше разозлиться, только бы не пасть духом, ведь он считал себя в состоянии войны — с руководством кооператива, со всеми, кто там состоял и кто так поворачивал дело, чтобы только у них все шло хорошо, чтобы только у них все было обеспечено. «Пусть их не принимают меня в расчет, — говорил он с ожесточением и злостью, и чувства эти росли и поднимались в его душе, словно на дрожжах. — Пусть обходятся без меня. Пусть ставят на тяжелую работу, как скотину!.. Хотя я бы с этим их хозяйством справился без суеты. Без собраний и обсуждений… И все шло бы лучше, чем теперь. Во сто крат лучше!.. Потому как они, эти теперешние безголовые начальники, и понятия не имеют, что такое крестьянский труд! Всего и владели-то парой-другой паршивых коз, а тоже — корчат из себя умников! Расхаживает такой вот Гьяркэ по меже с термометром — температуру почвы меряет!.. Черт его задери и со всей почвой, пусть только подойдет и тронет меня за плечо, я так его по башке тресну — света невзвидит!.. Со всеми его переменами и обновлениями! Потому как это и не перемены вовсе, одно только авось да небось!..»

Вечером, после долгих часов работы, он возвращался домой спаленный солнцем, выжатый и без сил. И сам не понимал, что жжет и изнуряет его больше — работа, этот упорный и ожесточенный труд, или его взаимоотношения с остальными мужиками, бок о бок с которыми он трудился и к которым питал острое чувство вражды. Ужиться с ними он никак не мог. Причем исключительно по их вине. С некоторых пор ему стало казаться, что остальные члены его звена и бригады то и дело перемигиваются и переговариваются меж собой, насмехаясь над ним за его спиной. И нарочно стараются поднажать, чтобы он изошел потом и окончательно выдохся. Это подозрение так глубоко засело в нем, что однажды летом ему пришла мысль взять косу и одним махом перерезать их всех. День был жаркий и тяжкий, Висалом уже совершенно изнемог. С утра он как дурачок разогнался и оказался впереди всей линии косцов. А потом уж пришлось выкладываться изо всех сил. Остальные один за другим надвигались сзади, свистя косами, поспешая и налегая, — разумеется, нарочно, чтобы теснить и подгонять его.

— Идем дальше? — глумливо вопрошал время от времени кто-нибудь из них. — Или уже всё?!

— Еще не все, но уже немного осталось!

Чем жарче становилось, тем все труднее поддавалась трава. Но приходилось нажимать — могли начаться дожди. Висалому этот труд был знаком, он помнил о ней, о гонке, которую столько раз задавал и сам, когда был хозяином и убирал с полей собственный хлеб. И все-таки никак не мог отделаться от злой и предвзятой мысли, от подозрения, которое отвращало его от других людей. «Стакнулись, — упрямо твердил он. — Сговорились, что и как делать. А если я теперь же