Современная румынская повесть - Захария Станку

Почти так же шли дела Висалома Лие во время жатвы.

И во время молотьбы.

Так шли его дела все лето; все лето Висалом Лие проработал, мысленно отсчитывая участки, поглядывая время от времени на солнце, чего-то ожидая и жестоко страдая в своем одиночестве.

IV

Осенью, когда распределяли аванс, Висалом получил от кооператива то, что ему полагалось на трудодни. Стало чуточку спокойней и ясней на душе, потому что за лето он совсем дошел. Исхудал и сжегся на солнце. Улыбка, озорное выражение живости и доверчивости, светившиеся на его лице, исчезли, словно их никогда и не было. Густые и пышные усы его свалялись, а руки задубели и словно бы набрякли тяжестью. Возможно, он даже не отдавал себе отчета в том, что ему пришлось пережить и что с ним сталось. Об этом он вовсе даже и не думал, что правда, то правда. Размышлял он о другом. Пытался строить планы на будущее. И ничего не вышло. Сравнивал то, что заработал в кооперативе, с тем, что собирал прежде, в хорошие годы и в добрые времена. Разница была слишком велика, и ему постоянно казалось, что он обманут, несправедливо обойден. Как-то раз он решил было устраниться, наплевать на все и работать спустя рукава. Однако это решение его никак не устраивало. Нужно было держаться, бороться за свое место, обратить на себя внимание. Но как и до каких пор? Правда, о его неистовом труде в кооперативе уже шла слава.

Но обошлась она ему очень дорого.

Он был истощен и выжжен дотла.

«Так мне далеко не уйти! — сделал он наконец вывод. — Даже до сельского старосты не дотянуть… Они будут говорить хорошие слова и непоколебимо оставаться во главе… На том месте, которое должно принадлежать мне и тем, другим, кто в десять раз лучше их разбирается в деле! На том месте, которое принадлежит мне — по тому добру, что я внес, и по труду!.. Еще бы, работая там как вол, я укрепляю их позиции! Ведь после этого они едут и хвастают результатами, которые украдены у других! Разъезжают по своим районам и областям и бьют себя кулаком в грудь! А потом, при встрече, будут хлопать меня по плечу и спрашивать, как дела, будто они генералы, а я жалкий новобранец!..»

Тем временем он попытался подружиться с Симионом Брязом и еще кое с кем. Но ничего не вышло, хотя он и сделал все, что только можно сделать, сохраняя человеческий тон. И здесь он натолкнулся на такое же недоверие и на подозрительность, которые относились скорее к его поведению, нежели к поведению собеседников. Говорили с ним уважительно, но словно бы держали на расстоянии. Не оказывали, как ему казалось, полного доверия, не считали товарищем.

«Для них я остался прежним — кулаком, эксплуататором! — думал он равнодушно, стараясь быть таким, каким всегда себя считал, — справедливым и рассудительным. — Вот и значит: никогда мне ничего не добиться! Сколько бы ни работал, сколько бы ни ломал головы!.. Потому что ко мне они всегда будут эти свои новые теории применять, категории да классовую борьбу, хотя бы вроде и с послабленьями! Но это только по внешности, потому как в остальном, со спины и с изнанки, все по-прежнему осталось! И коли кто хоть раз попал в список, как я, то уж ни в жизнь ничего не добьется! Так что понапрасну я себя тешил да надеялся…»

Уже зимой, накануне праздников, он снова смягчился душой. В кооперативе вспыхнули споры насчет основного фонда и капиталовложений, и он тотчас обратил внимание, что основной фонд и капиталовложения — оружие обоюдоострое. «Ежели без толку да без оглядки действовать, ножки по одежке не протягивать, в конце концов и в трубу вылететь можно! — подумал тогда Висалом. — Но раз уж вам расширения захотелось, что ж, мы можем пособить вам расшириться и окрепнуть! Для добрых дел и мы посодействовать можем!.. Они ведь сами обманщики! Как надо мной издевались! Столько лет подряд со двора хлеб свозили!.. Секвестр на меня накладывали, вдесятеро налог повышали!.. И после этого, после того как меня уже вступили, как с прислугой со мной обошлись! Я ни с одним из своих работников так не обращался! Даже с Гьяркэ… Но коли на то пошло, пусть так и будет! Раз они худого захотели — пусть им будет худо!..» Вся досада, накопившаяся за лето и за прежние времена, излилась в этом новом порыве, неожиданном даже для самого Висалома. Висалом Лие оказался одним из самых горячих сторонников расширения основных фондов, увеличения вложений до максимума. Одни смотрели на него с удивлением, другие с неодобрением, вполне понятным, но его это не беспокоило. Он ратовал за быстрый рост и вскоре в доводах своих зашел так далеко, что и сам вроде бы поверил в правильность своих слов. Лишь в моменты полной ясности он с удовлетворением признавался себе, что подобный ускоренный рост, не соответствующий реальным возможностям хозяйства, не мог принести пользы. «Пусть вкладывают деньги в ограждения и в террасные участки! — говорил он в такие моменты. — Пусть их накупают машины и скот!.. Копите и громоздите! Что под руку подвернется!.. Отбирайте у мужиков и валите туда, в общую кучу! Рвите у всех кусок из горла, черт бы вас побрал! А там уж мы посмотрим, что будет и как оно в конце концов обернется!..» В мыслях своих он залетал подчас далеко-далеко, откуда видел, во что превратилось бы хозяйство кооператива через несколько лет такого перенапряжения сил. Видел, как бредут домой с пустыми мешками разъяренные мужики. И, радуясь, удовлетворенно потирал руки. «Так вам и надо! — говорил он, словно это уже произошло на самом деле. — Чего хотели, то и получили!.. Зачем верили?» Потом среди всеобщего брожения он увидел и самого себя: вмешавшись в ход событий, он поворачивал и направлял его на верный путь, взваливая вину на тех, кто оказался недостаточно прозорлив. «У нас, товарищи, были допущены большие ошибки, оказался раздут основной фонд! Да и капиталовложения… А все за счет оплаты труда! Не учли того, что в хозяйстве, особливо в таком громадном, следовало обо всем подумать… Без балансу да равновесия далеко не уйдешь!..»

— Объяснили бы мне, дядюшка Висалом и товарищ Лие, — обратился как-то к нему Кула Гьяркэ, — рассказали бы, что это с вами! С чего это вы с некоторых пор так загорелись?

— Это я-то? — словно недоумевая, переспросил Висалом.

— Да, вы! В кооперативе который день