Современная румынская повесть - Захария Станку

Я люблю эту крепость, хотя никому не говорю об этом: мне нравится огромный гранитный камин, в котором горят поленья ливанского кедра, постели в альковах с отливающими перламутром голландскими простынями; здесь проведу я страстные ночи и дни с моей женщиной, обнимаясь, пока не расплавятся кости. Мне нравится и сводчатая столовая, и дубовый стол, и трон; стены, увешанные оружием (рапирами, копьями, арбалетами, кинжалами с коротким и широким лезвием, гербовыми щитами и трофеями, захваченными в жестоких битвах, в Испании и на берегах Евфрата). Здесь едят целиком жареных быков, оленей, кабанов, пьют вино из глиняных десятилитровых кувшинов с серебряными крышками. Здесь устраиваются безумные оргии, где я предаю свою любовь, а потом, чтобы вновь обрести покой, брожу один по лесу, испрашивая прощения у деревьев, неба, зверей и себя самого.

«Все это — опасные глупости», — сказал с улыбкой отчаяния господь и спаситель наш Иисус Христос, узнав правду о доме, где жил и он, и израненные губы его стянулись в белую ниточку. «О дорогой мой, милый, несчастное мое одинокое дитя…» И сжал меня руками, пахнущими ладаном и томатным супом, и поцеловал в затылок, и зарылся лицом в мои грязные волосы. Она же, напротив, схватила меня за руку и потащила в пустой класс (каникулы, а она — учительница), заперла, дала лист бумаги и ручку, сказала, что я не выйду отсюда, пока не опишу «наш дом» как нормальный человек, которому в такое ужасное время выпало счастье иметь крышу над головой, горячую пищу и двор, где можно играть. И я описал вот так:

НАШ ДОМ. НАШ ОЧАГ

Наш дом находится в замечательном селе М… рядом с церковью. Мой зять — приходский священник, проповедующий божье слово. Его ласковый голос возносится ввысь, где пахнет смирной и ладаном. Когда он произносит нараспев: «Да прилипнет язык мой к гортани», я вижу ясное небо и сонмы праведников. И тогда мне хочется совершать добрые поступки. Двор у нас чистый, ухоженный. Во дворе — куры, утки, гуси, индюки. Есть у нас и преданная собака черной масти, которую зовут Санда. Она охраняет нас от злоумышленников и воров. Со двора входим в кухню. Пол сверкает чистотой. Здесь стоит печь. Над ней висят большие старые часы с гирями. Тут мы завтракаем и ужинаем. Еще в кухне стоит стол с еловыми стульями, буфет, в котором хранится посуда: блюда, тарелки глубокие и мелкие, блюдца, а также множество других вещей, как-то: мельница для цикория, из которого делается кофе, медная ступка, колокольчик, ножи, ложки и вилки.

Спальня состоит из кроватей, шкафов, стола, стульев и печи, в которой разводят огонь. Разводят его зимой, когда холодно. В столовой находятся стол и двенадцать стульев с обитыми гобеленом спинками. Я забыл сказать, что в спальне над кроватью висит красивая картина А. Гавра, изображающая господа нашего Христа на горе Гефсиманской, когда он молится за всех нас и по лицу его текут кровавые слезы. Затем идет комната поменьше, где сплю я и где имеются кровать, стол, стулья и печурка, которая зимой накаляется и приятно урчит.

Таков мой дорогой, любимый очаг. Я живу здесь у сестры Маргареты, потому что мы круглые сироты. Еще у меня есть старший брат, который в тюрьме. Отец Иоанн всегда поминает его в своих молитвах. Раньше я жил у этого брата, но как-то ночью его арестовали вместе с женой. Домик его стоял возле станции, он был тесный, дрянной, и мой брат, вместо того чтобы жить, как люди, занимался всякими скверными делами. Теперь я счастлив, что у меня есть крыша над головой, горячая, очень вкусная пища и двор, в котором я могу гулять. Вечером мы играем в домино. Потом читаем. Каждый читает то, что ему положено по возрасту, — книги, которые всегда чему-то учат: как вести себя, как думать, как растить детей и т. п. и т. д.

А дальше, у самого горизонта, течет среди ив река, где я ловлю рыбу вместе с Чупе Тодором, или Ипу, нашим слугой. Ипу — нищий духом, и я очень рад, что Спаситель, думая о таких людях, говорил: «Блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное».

Это мой очаг. Сестра моя — учительница. Каждый вечер я молюсь за их здоровье и счастье. Мне четырнадцать лет, и мне много предстоит потрудиться, потому что я не получил никакого воспитания, был предоставлен самому себе, гонял по пустырям со всякой шпаной. До того как я попал в новый и любимый дом, я никогда не молился, потому что никто меня не учил этому. Дорогой отец Иоанн и дорогая моя сестра, простите меня, пожалуйста, если я в чем-то согрешил.

Таков мой дом, мой очаг.

Когда я кончил сочинение, уже наступил вечер, было почти совсем темно; я испачкал чернилами пальцы, лизнул их и ощутил вкус старого, ржавого гвоздя. Я забарабанил кулаками в дверь, но Маргарета пришла не сразу, потому что забыла обо мне. Вечером, после ужина, Красавец Святой, с глазами как угли, велел мне прочесть, что я написал.

— Та-ак. Встань там. Чтоб свет от лампы падал слева. Не порть глаза, они тебе пригодятся.

Когда я кончил, заплакали и он и Маргарета. Сделав над собой усилие, прослезился и я. Это было не так уж трудно, ведь я вспомнил его, вспомнил вечера, когда мы пекли картошку в углях, а потом бросали кухонный нож в портрет Короля, прилепленный к кухонной двери, пока совсем не изрешетили его, а жена брата, Мария, прозванная Роза-Мимоза, смеялась, разглаживая рыжие волосы…

Потом отец Иоанн пошел в кладовую (кладовая у нас большая, просторная, в ней за фальшивыми перегородками скрывается все что хочешь: сало, окорока, сахар, пшеничная и кукурузная мука, фасоль и просфора, из которой в случае нужды можно сделать сухари). Он вернулся с бутылкой вишневки и налил мне стаканчик. Я выпил, она была вкусная, сладкая и густая, как глина; обожгла мне желудок, хлынула в глаза, и я почувствовал себя очень счастливым. Потом я пошел спать, но, прежде чем лечь, при свете луны написал стихотворение. Я самый великий поэт страны, такой же, как и Михай Эминеску; различие же между нами в том, что он — классик, а я — модернист. Я не намерен воспевать красоту, я считаю, что ее надо хранить в глубине души. Я хочу говорить правду. Правда всегда выглядит странно, она похожа на камень или на щуку в тот