Современная румынская повесть - Захария Станку

месяца никто ничего не знал о его судьбе. А он эти три месяца работал на стройке, копал землю, не слишком сходясь с другими рабочими. Но, услыхав, что инженер, руководивший работами на строительстве, знаком с его сыном, Сонелом, и у того из-за Висалома могут быть неприятности, ушел и оттуда. Не зная, куда теперь податься, он возвратился назад, в село, посмотреть, что произошло в его отсутствие. И не успел еще добраться до дому, как проведал, что объединение уже произошло и в кооператив вступили все, кроме Хырбейкэ. Висалом тотчас свернул с дороги и направился к его дому. В голове не было никаких мыслей, только на пороге его осенило, и он спросил у хозяина, а что, если им устроить нечто вроде акционерного общества по выращиванию шелковичного червя или домашних кроликов или что-нибудь еще, лишь бы не отступать перед злом, держать его на расстоянии не мытьем, так катаньем. Теофил внимательно выслушал его, потом, как всегда, принялся смеяться.

— Что я, дурак, что ли? — философски изрек он под конец. — Да ведь я со вчерашнего дня тоже в кооперативе! В конце концов мы столковались. Я прямо сказал им, что не вступлю, коли не поставят работать там, где я хочу. В чем знаю толк… И они — куда денешься, хе-хе-хе! — согласились! А ты, Виса, кабы не удрал, был бы звеньевым, а то и бригадиром: Пэвэлук-то Клинчи на учебу поехал! Ну а что было делать, коли на тебя охота странствовать напала?! Зато небось кучу денег заработал, с Худой за кур расплатишься, а то ведь люди говорят, будто эта полоумная хочет на тебя из-за кур в суд подать!.. Такой уж народ пошел, черт бы их подрал, а еще шутят, будто бы ты сожрал всех ее кур прямо с перьями!..

Теофил Хырбейкэ вертелся вокруг него, как комар, не переставая гомонить и хихикать, и Висалом едва сдерживался, чтобы не съездить разок-другой по этим раззявленным, изъеденным губам сквалыги. Несколько раз в нем вскипал гнев, люто возмущая душу. Потом гнев утих, и всякие чувства в душе его, казалось, захлебнулись и сникли навсегда.

— Это хорошо, Теофил, — сказал он помедлив, потом поднялся и направился к двери, — хорошо, что ты с ними столковался!.. Только гляди, не говори «гоп», пока не перепрыгнул!..

На улице он остановился, постоял некоторое время в раздумье, не зная, что предпринять: то ли отправиться назад на стройку, откуда пришел, то ли пойти домой. Наконец он решился и тихо, словно крадучись, двинулся к дому. Добравшись, снял ставни, открыл окна и двери. Потом, когда никаких других дел больше не осталось, зашел в хлев и не спеша покончил с собой. Проделал все с необходимой тщательностью — зацепил за поперечину веревку, забросил вверх, подобрал упавший конец, сделал ушко, потянул, пока веревка не закрепилась под крышей, среди несметных осиных гнезд. Поднялся на настил чердака и, держа веревку в руках, не моргнув глазом сделал петлю, затем натянул ее на шею, под самый кадык, оттолкнул в сторону лестницу и бросился следом, в последний миг невольно охнув, и потом долго качался в мрачной пустоте хлева, как язык старого, мертвого, покрывшегося окалиной колокола…

Титус Попович

СМЕРТЬ ИПУ

Устрашились грешники на Сионе; трепет овладел нечестивыми: «Кто из нас может жить при огне пожирающем? Кто из нас может жить при вечном пламени?»

Исайя, 33, 14

Перевод с румынского К. Ковальджи.

1

Я стоял, уронив плетьми грязные мокрые руки, и глядел на мертвого Фридриха. Он лежал среди бузины и репья, от которых несло козлом, на краю поля, заросшего люцерной. Люцерна казалась мне звучным испанским словом; вдалеке сыто, как свинья, хрюкала канонада — я на это не обращал внимания, ведь не шальной снаряд убил Фридриха, значит, не мог и меня убить.

Кстати, никто и ничто на свете мне не грозило: я был лучшим, прекраснейшим мужчиной на земле, и, если б меня не мучила гневная, нетерпеливая и скрытая жалость ко всем окружающим, я был бы счастлив, и неспроста: я знал все, решительно все, и лишь притворялся, что не знаю. Когда мне говорили что-либо (какой сегодня день, или — назови столицу Англии, или — полезно мыть руки перед едой), я тут же вытаскивал из кармана свою маску теленка-пай-мальчика, слегка, незаметно поворачивался влево и быстро, молниеносно надевал ее на лицо. Не очень это честно с моей стороны, но деваться некуда: иначе я бы навлек на себя желтое море ненависти, меня бы немедленно уничтожили, убили и закопали тайком бог знает где, а остальные, горько посожалев обо мне, все же через день-другой вздохнули бы облегченно.

Я обернулся, сузив глаза, посмотрел сквозь редкие соломенные ресницы — бросил чудесный взгляд моих глубоких, блестящих, как жемчужины, орлиных глаз. Ничего особенного: степь оглушительно гудела, солнце ревело по-ослиному; само собой, я почти забыл о канонаде, она терялась в сумасшедшем степном гомоне, трещала кротко и невинно наподобие кузнечиков или веток кустарника — бог с ней.

Вдали на шоссе появилась подвода; я наперед мог бы сказать, кто в ней, но не хотел утруждать себя. Ей потребуется двадцать восемь минут, чтоб поравняться со мной, иначе говоря, тысяча шестьсот восемьдесят секунд: у меня было достаточно времени; однако, чтобы не ошибиться, я стал считать в уме, приближаясь к Фридриху. Где же его парабеллум? Что-то не видно… Он мне всегда давал его, стоило только попросить. Давал, правда, предварительно разрядив и убедившись, что в стволе нет патрона, но вхолостую стрелять не разрешал, говоря, что испортится боек, так что мне оставалось только целиться в тени по углам конюшни: испуганные тени — они двоились и молили о пощаде.

Убили его серпом; рана на шее была рваной и полной муравьев, которые сотнями увязали в сгустках крови. Китель был расстегнут, часть пуговиц отлетела, я видел, как они тускло поблескивали в выжженной траве; по белой майке ползли двумя встречными потоками муравьи: одни, черные и чистые, направлялись к ране, другие, липкие и словно мертвецки пьяные, плелись оттуда. Эти последние кричали, что еще вернутся, другие молчали и ползли торопливо, обливаясь по́том.

Голова Фридриха была свернута набок, он без зеркала увидел бы свою спину; сапог, сдернутый с ноги, валялся в нескольких шагах, носок сбился, открыв желтые, как овечий жир, пальцы. Наконец я нашел кобуру и вытащил парабеллум.

«Восемьсот девяносто три…» У меня не осталось времени выстрелить — услышит человек в телеге; как не услышать, если я уже