Современная румынская повесть - Захария Станку

Итак, я стоял, сжимая в руке пистолет и чувствуя, как упрямые солнечные лучи тщатся зажечь мои волосы. В момент, когда телега поравнялась со мной, я повернулся с холодной решимостью и крикнул:

— Дядя Марку! Иди погляди, здесь мертвец!

Марку соскочил с телега, схватил резной костыль и на одной ноге запрыгал ко мне. (Он был инвалид войны, ранен где-то на Волге или на Дону, но я этому не верил: слишком уж он был глуп для солдата. Сунул, наверно, ногу в лисий капкан и договорился с врачами, чтоб заполучить пенсию по инвалидности — целую кучу денег, как я слышал.)

Марку остановился возле Фридриха; костыль воткнулся в кротовую нору, ушел метра на два в землю, и, если б я не подхватил Марку, он упал бы и сломал к чертям и другую ногу. Он смотрел на Фридриха до захода солнца и потом на меня до следующего утра, но я лишь пожал плечами, опустил на глаза фиолетовую завесу и тихонько захныкал. На самом же деле я пел и насмехался, потому что в жизни не видел ни у кого такого бледного лица, как у Марку. Губы треснули, словно каштаны, он скакал на своем костыле, пока я не проголодался.

— Иди позови начальника поста, — сказал я. — Пусть придет, засвидетельствует это и примет срочные меры.

— Мне идти! Мне? — спросил Марку; тон у него был почтительный.

Я слегка наклонил голову и тут же пожалел об этом. Марку дико заорал. Кажется, он выругал меня. Зачем именно ему идти? Какое ему дело? Казалось, вот-вот он подскочит ко мне и размозжит голову своим посохом протопопа. Да, он мог это сделать; он мог удержаться и на одной ноге, привык; много ли ему надо… Я приготовился выстрелить ему в живот и закрыл глаза на секунду, чтоб хладнокровно все взвесить. И тут услышал бормотание: он жаловался, будто тонул в Теузе и просил о помощи тихонько, чтобы не разбудить спящую на берегу жену, которая одна могла его спасти.

— Сделайте доброе дело, сударь, сходите вы… У меня дела в Косалэу, мне надо позарез…

Земля, на которой он стоял, вдруг облепила его с ног до головы, хлынула к щекам, полезла, набиваясь, под соломенную шляпу, и, когда я увидел, как он дрожит, мне стало страшно, страшно впервые в жизни, но я не мог отступить, иначе стал бы рабом Марку, никогда не смог бы выстрелить в него, даже если б он оскорбил меня и обозвал «цаплей»! (Так называли меня за мои длинные стальные ноги, но, конечно, не в глаза.)

— Иди сейчас же! Не то хуже будет! — И, видя, что он не трогается с места, я бросил последний козырь: — Ладно. Пойду я, если ты не боишься остаться с этим разлагающимся трупом.

В следующее мгновение Марку понесся огромными скачками, будто прыгун с шестом. Взлетел на телегу, повис над ней, как огромный лист, потом сел, повернулся и стал хлестать коров, бил кнутом, пока тот не сломался, потом — костылем, я слышал стук кизиловой палки по широким костям несчастной скотины.

Страх, который я нагнал на него, заклубился вслед телеге мучнистой пылью, потом обрушился на меня внезапным смерчем. Я почувствовал себя одиноко, словно на дне колодца; стены давили, душили меня; даже муравьи на трупе Фридриха почуяли что-то и забеспокоились.

Пошел и я к селу, сжимая в руке пистолет, грея замерзшие пальцы о резную деревянную рукоятку; шлепал босыми ногами; острые голубые камни вонзались в пятки; было хорошо; был я.

До встречи со всеми прочими (я знал, что они собрались в примарии, кричат, рвут на себе волосы, глядят подозрительно друг на друга, полные сдавленной злобы) оставалось, только для меня одного, какое-то время, за которое могли даже смениться времена года, я мог покататься на коньках, побродить под дождем с открытой грудью — а могла мелькнуть всего лишь секунда. Столько, сколько хотел я. Мне лень было выбирать, и я предоставил времени поступать так, как оно хочет; я же только произнес про себя несколько заклинаний и рассмеялся: «Бутыль… Ризница… Ступенька… Таз… Панцердивизион…[9]»

Затем я увидел, что навстречу мне валит толпа; она захватила меня, закружила, как водоворот, повернула назад; я побежал вместе со всеми, не выпуская из руки пистолет (он нагрелся в моей руке, обжигал, я мог прочесть пальцами все надписи на стволе). Начальник поста, господин Гочман, мчался как шальной, фуражка у него сползла на затылок, посреди ее тульи обозначилось круглое пятно от застарелого пота. Живот его подпрыгивал на хилом теле как живой; я бы не удивился, если б он лопнул и оттуда выкатился заяц или арбуз.

Я не подошел с ними к Фридриху, хотя видел, как они столпились вокруг него, присели, потом выпрямились, будто делали зарядку; я услышал голос Гочмана:

— Наказал нас бог, братья румыны! Берите его… так… осторожно… с великой осторожностью…

— Господин начальник, голова у него сейчас оторвется.

— Сапог! Носок! Пуговицы! Фуражка! — кричал господин Гочман так громко, хрипло и скорбно, что от слов его разило гнилью. — Подхватывайте снизу! Ты подстелил в телегу свежего сена, Марку?

Я хотел есть. Если я не потороплюсь, у Старика, Короля, Брата Моего, не останется времени поджарить мне кусок хлеба и натереть его чесноком и мне придется есть через силу фасолевый суп со сметаной, картошку в мундире и блинчики: я состарюсь, буду мучиться от ревматизма, у меня выпадут волосы…

— Осторожнее! Осторожнее!

Мы отправились за телегой, шли опустив плечи, медленно, будто ползли на коленях. Замолкли поля. Снова выделилась канонада. Я держал пистолет у бедра. Чтоб не заблудиться, пристально смотрел вперед, шел прямо на купол церкви, похожий, стыдно сказать на что.

2

Так я прошел мимо свежих траншей; спины солдат, рывших землю, лоснились, словно розовые зеркала; и я прибыл «домой».

Иоланда сказала мне плача, что и сегодня ей не удалось растерзать Молодого Бога: он был вооружен автоматом «шмайсер», его окружало множество закаленных в боях всадников; Иоланда умоляла простить ее; я кивнул печально, слегка; не хотел показывать, как сожалею об этом. «Может быть, завтра». «Может быть».

Кони мои ржали, били копытами землю: раздался звон стали о железо — сабли простучали по ступеням. Из подвала, дышащего холодным, кислым запахом картошки и заплесневелых стен, волнами донеслись стенания закованных в цепи рабов; женщина моя с полной тугой грудью ждет меня на краю леса, в горячей тени, на папоротниковой постели;