Современная румынская повесть - Захария Станку

Ипу смастерил ее из досок года два назад, изо всех досок, которые только нашел, из старых — от уборной, заборов — и из других, новых, выкраденных у солдат; здорово получилось — она вся утыкана гвоздями, на которых висят связки чеснока, удилища, моя гусарская сабля (я всякий раз смотрю на нее со страхом, потому что Маргарета порывается сделать из нее кухонные ножи), дырявые кастрюли и гамак, в котором спит Ипу, подвесив его как можно выше, подальше от опасностей, подстерегающих, по его мнению, спящего.

Я быстро закрываю за собой дощатую дверь; меня обступает горячая тьма, сквозь щели проникают желтые полосы; я прохожу как через тигровую шкуру. В печке гудит огонь, пляшут добрые дьяволы, Иоланда, пантера, греет в пламени черную шкуру, язык ее болтается, словно она схватила розового удава и не может его проглотить.

Ипу, нахохлившись у жаровни, поджаривает сало; раскаленные капли шипят; в левой руке он держит большой ломоть хлеба, который, словно губка, впитывает жир.

Медленно, постанывая, Ипу подымается, натирает хлеб чесноком, и в животе у меня вопит счастье, которое вот-вот наступит, через несколько мгновений. Откусываю раз, другой, размазываю, как свинья, жир по лицу, глотаю, икаю, давлюсь, глаза наполнились слезами. Ипу весь красный, будто залитый светящейся кровью. «Хорошо?» — спрашивает он, я киваю и уплетаю вовсю; на дворе ревет снежный буран, и зеленоглазые волки, рыча и воя, носятся по полю. «Еще?» — «Еще». Наедаюсь досыта; я весь взмок, но я легкий как пушинка и думаю смиренно о том, как много удовольствий на свете есть и еще будет. Только не надо думать о том, что происходит в промежутке между ними, расстраивать себя.

Ипу неловко возится возле печки, вот он подбросил дров в огонь, почесал Иоланде шерсть, она строптиво пофыркала и задремала; Ипу обошел меня кругом, выжидая, когда я начну, но мне лень; наконец он решился, и тон у него был удивленный: до сих пор ни разу не случалось, чтоб он сделал первый шаг, всегда я уламывал его, пока не выходил из себя.

— Не будем играть? — спрашивает он.

Голос у него умоляющий, жалобный и стыдливый, меня охватывает такая дикая радость, хоть прыгай; я догадываюсь, что он ждал меня все утро, пока я бродил по полю, беспокоился, спрашивал себя, не случилось ли чего (не сломал ли я ногу, не укусила ли меня собака), что с утра думал только об этом и все, чем я занимался, вовсе не было чепухой, а чем-то очень важным для Ипу и, значит, для всего мира. Взгляд его горит нетерпением, но, чтобы полной мерой вкусить победу над темными силами, которые так изводили меня (и будут изводить до самой смерти, хотя все слабей и слабей), я говорю:

— Не сейчас. Попозже.

Почему же, прежде чем сказать, мы сто раз не подумаем? В летней кухне сделалось душно, лучи света стали липкими, набитыми мертвой лежалой пылью. Ипу стоит, опустив плечи, старый и уродливый, с красным ободранным лицом и красными глазами, в ветхой, дырявой шапке. Он обиженно вытянул губы, руки его упали с плеч, и он нагнулся искать их на земле, забрызганной каплями жира…

— Ладно, — говорит он. — Ладно… тогда… попозже…

И поспешно выходит, оставив дверь нараспашку, чтоб снаружи хлынул день и отомстил за него.

Я говорю себе, что ничего страшного, он отойдет, в конце концов, я впервые рассердил его с тех пор, как с ним познакомился, — с того дня, когда он ударил меня там, наверху, на плотине, где на траве лежали разбросанные рыбешки.

Я приехал первый раз в село «на каникулы», чтоб поправиться, а то выглядел, как последний чахоточный, и целые дни бродил один. «Им» некогда было заниматься мной — они только что поженились, и бог словно лишил их разума: все время щипали друг друга, смеялись тонко и неприятно, захлебывались от жадности, днем и ночью валялись на всех кроватях, жрали как прорвы, с пустыми глазами, не видя, что в рот суют; черта с два я мыл руки и ноги, в волосах было полным-полно колючек, потому что целые дни я проводил в поле. Я ни с кем не знался, ибо был в то время Драматическим Поэтом-Классиком и писал драму «Михай Храбрый»:

Погрязли мы в пороках, в неправедной борьбе,

Запятнан свежей кровью наш ворон на гербе…

Она потом затерялась в водовороте событий. Я чувствовал себя отлично, все мне нравилось, хотя тогда я еще многого не понимал.

Как-то после полудня на плотине Теуза я увидел на фоне неба силуэт человека. Он был сутул и толст, в рваной шапке, из которой, как крылья ласточки, торчали какие-то белые клочья; на плече он нес что-то длинное, как копье. За ним вилась стая ребятишек, они пели что-то, я не мог понять что, и голоса их звенели красиво, как колокольчики, и они были красивы на фоне облачного неба. Неуклюжий человек шел, притворяясь, будто ничего не слышит.

Потом я разобрал, что пели они ангельскими голосами:

Ипу, Ипу ходит за́ дом

и, как заяц, вертит задом.

В какой-то миг они подошли к нему слишком близко; толстое страшилище молниеносно обернулось и ударило их круглой серебряной бомбой, которая тут же лопнула, потом — копьем, которое тут же сломалось, — и они бросились врассыпную, визжа, помчались вниз и прыгнули в грязную воду, потому что были голые, мальчишки и девчонки.

Я потом нашел этого человека на плотине. В руке он держал длинный ореховый прут, треснувший надвое, и всюду валялись рыбы: одни еще дышали, били землю хвостами, как живые ножи. Человек был безобразен, будто нечесаная скотина, с красными глазами. Я подошел к нему, ступил на рыбину, поскользнулся и упал прямо на него; он тут же влепил мне две оглушительные оплеухи. Я уставился на него, как дурак, а он протянул мне удочку красивым благородным жестом.

— Смотри, — сказал он. — Кизиловая! Всю зиму вытягивал, окуривал, и вот теперь… разрази их гром!

— Почему ты меня ударил? — спросил я гневно.

— Я тебя не трогал, — сказал он и засмеялся беззубым ртом. — Давай отведаем жареной рыбки.

Он разломал удилище на мелкие кусочки, сложил их пирамидой, поджег, посолил рыбу крупной солью, и мы съели ее всю, сидя, как два пугала, там, на вершине плотины.

Когда мы кончили, он поднялся, представился по-военному:

— Ich melde gehorsamst…[10] Чупе Тодор, по