Перекресток. Тьма в полдень - Юрий Григорьевич Слепухин

– Я никогда не занимался такими подсчетами, Татьяна. Но одно могу сказать с уверенностью – тебе, несомненно, встретятся и другие люди…

Конечно, думает Таня, есть и другие. Собственно, она их уже видела… Шибалин, Бондаренко… Кто еще? Были, наверное, и еще, только они не запоминаются. Думать о плохих людях неприятно, поэтому о них и забываешь.

– Я бы не хотела с ними встречаться, – вздыхает она и сбрасывает упавшие на юбку крошки. – Надеюсь, что и не встречу…

Уже почти час ночи. У нее приятно кружится голова – совсем немножко, и если это и значит быть пьяной, то тогда можно понять, ради чего люди пьют.

– Да, но завтра тебе будет не так приятно, – говорит полковник. – От шампанского, говорят, обычно болит голова.

– Не важно, приму пирамидон, – беззаботно отвечает Таня. – Завтра… Дядясаша, если ты не против, я хотела бы пригласить завтра к нам Сережу, и чтобы отпраздновать тоже и его аттестат. Он ведь совсем один, бедный!

– Разумеется, что за вопрос. Организуй все это, ты ведь уже свободна.

– Ой, мне просто не верится, что это так… Кто мог подумать, что я в один прекрасный день окончу школу!

– Ну, в какой-то степени я это подозревал. Для тебя, я вижу, это явилось неожиданностью?

Таня прикрывает глаза и тихонько покачивается в такт музыке.

– Угу… Понимаешь, Дядясаша, когда очень долго чего-нибудь ждешь, то просто перестаешь в это верить… Ты знаешь, сейчас я совсем счастлива.

– Надеюсь, это не только от шампанского?

– Не-ет, что ты, я именно счастлива – по-настоящему, понимаешь? Все-таки ужасно хорошо жить на свете…

– Пора бы тебе спать, Татьяна.

– Ну что ты. В восемнадцать лет можно уже, кажется, начать вести нерегулярный образ жизни!

– Во-первых, тебе еще семнадцать…

– Ничего подобного – восемнадцать без трех месяцев.

– …А во-вторых, о нерегулярном образе жизни ты забудь раз и навсегда. Я вот поговорю с Сергеем на этот счет, он тебе пропишет.

– Конечно, – вздыхает Таня, допив свое вино. – Я так и знала, что рано или поздно дело кончится именно этим. Теперь ты нашел себе новое орудие воспитания – вместо матери-командирши. Не хватает только, чтобы Сережа начал применять ее методы…

– Так оно и будет, – подтверждает полковник и останавливает ее руку, протянутую к бутылке. – Все, Татьяна, хватит.

– Но, Дядясаша! Я выпила всего два бокала, правда.

– А третьего не выпьешь. Впрочем, ошибаешься – это был бы уже четвертый. Первый ты выпила вместе со мной.

– А тот ведь не считается!

– Нет, довольно. У тебя уже совсем сонные глаза, Татьяна.

– Непра-а-авда, – капризно говорит Таня и вдруг чувствует, что ей действительно очень хочется спать. – А в общем, знаешь, пойдем лучше домой, правда. Что-то мне здесь вовсе не нравится!

Она оглядывается и морщит нос – на этот раз уже недовольно.

Двадцать первое июня, суббота, шесть часов вечера. Актовый зал убран зеленью, на стенах гирлянды из свеженаломанных ветвей, десятки букетов украшают составленные буквой «П» столы. За длинными сторонами – виновники сегодняшнего праздника, семьдесят четыре выпускника, за средней разместился преподавательский и технический состав школы. Разлито по стаканам вино, разложена по тарелкам нехитрая импровизированная снедь. За преподавательским столом встает Геннадий Андреевич, оба класса мгновенно стихают, и семьдесят четыре пары глаз устремляются на директора.

– Итак, товарищи, – говорит он своим негромким голосом, который когда-то наводил страх на самых отчаянных шалунов. – Сегодня в нашей школе большой праздник – она провожает в жизнь новый отряд молодых граждан, которым дала знания, которых воспитала для долгой плодотворной работы на благо страны. Для вас, товарищи выпускники, этот день – единственный в жизни, для нас он повторяется каждый год, и каждый год все мы испытываем то же волнение и ту же радость. Упорно и кропотливо трудились преподаватели все эти десять лет, и ваше присутствие на сегодняшнем вечере – свидетельство того, что труд этот не пропал даром, что он уже дал всходы, которые со временем расцветут ярко и пышно. Вы не закончили своей учебы – по-настоящему она только начинается, будь то учеба в аудиториях институтов или в цехах промышленных предприятий. Пройдут годы, вы станете инженерами, учеными, прославленными передовиками производства, путешественниками, – кто знает, какие подвиги и открытия суждено вам вписать в историю своей страны? И если сегодня вы испытываете чувство благодарности к тем, кто готовил вас к жизни в этих стенах, – пусть каждый из вас сегодня даст себе слово: извлечь из полученных здесь знаний максимум пользы и отдать ее народу, сыновьями и дочерьми которого вы являетесь. Могу сказать от имени всего преподавательского коллектива: мы верим, что вы не останетесь в долгу перед страной…

Горло у директора слабое, и он говорит, не повышая голоса, словно беседуя с глазу на глаз, но в зале так тихо, что отчетливо слышится каждое его слово. Он произносит еще несколько фраз, потом поднимает стакан и улыбается в прокуренные усы:

– Ну что ж, молодые мои друзья, выпьем за лежащую перед вами широкую и ясную дорогу, за ваши будущие успехи, за ваше личное счастье. Счастливого пути, товарищи!

Все встают со стаканами в руках. Седой сторож смахивает слезу. Таня, крепко сжав пальцы Сергея, до последней капельки допивает терпкое кисловатое вино и шепчет ему на ухо: «Я стану совсем пьяницей за эти дни, правда…»

С ответным словом встает секретарь комсомольской группы десятого «А» – бывший секретарь – Анатолий Шаповалов.

– Дорогие наши преподаватели! – говорит он ломким юношеским баском. – От имени всех нас, выпускников сорок шестой школы, я имею поручение поблагодарить вас за все, что вы для нас сделали, и заверить вас в том, что – как сказал только что Геннадий Андреич – ваша работа не окажется напрасной…

Девятнадцать часов. В нескольких сотнях километров западнее Энска, в шести километрах от границы, на плацу выстроен по тревоге личный состав батальона 129-го танкового полка, входящего в состав дивизии СС «Мертвая голова». Четыреста человек в коротких черных мундирах с серебряными эмблемами смерти на пилотках, стоя по команде «штильгештанден» – каблуки вместе, грудь вперед, чуть согнутые в локте руки прижаты ладонями к бедрам, – в гробовом молчании выслушивают приказ Верховного главнокомандующего вооруженными