Перекресток. Тьма в полдень - Юрий Григорьевич Слепухин

– ну, если бы не семейное положение, а вообще по возрасту пора. Так я, знаешь, не очень с охотой пошел бы… Ты не думай, конечно, что я там трудностей боюсь или что-нибудь такое… Я как раз считаю, что армия этим и полезна – закаляет как-то, делает тебя выносливым. Но понимаешь… просто не лежит у меня сердце к военному делу! Учиться, стать специалистом на все сто, работать – для этого и так жизни никакой не хватит, а в армии что ж – сам понимаешь, что нужно это, а все равно время какое-то получается потерянное, эти годы, пока служишь… А теперь ты скажи честно – вот как я тебе сказал, – ты меня презирать теперь не будешь?

– Честное слово нет, Сережа, – очень серьезно сказала Таня. – Как ты мог подумать! Ну как ты только мог подумать, скажи! Я ведь очень-очень хорошо тебя понимаю, правда…

– Ну ладно… – проворчал Сергей, видимо сам смущенный своим признанием. – Вообще-то, хорошего в этом мало…

По широким листьям каштанов над их головой тихонько забарабанили первые дождевые капли, темные крапины появились на дорожке. Шумная кучка одноклассников, обменивавшаяся впечатлениями на крыльце, укрылась в тамбуре.

– Идем? – спросил Сергей.

Таня, умильно морща нос, отрицательно замотала головой.

– Смотри, простудишься, Танюша… У тебя ведь еще здоровье сейчас расшатано. Мне вчера Александр Семеныч на тебя жаловался, говорит: «Погнал бы хоть ты ее к врачу, что ли, теперь это ведь и тебя касается…» А ты что, Танюша, по-прежнему не спишь?

– Ну, сегодня-то я буду спать, как стадо сурков! Вот разве что не засну от радости, что одолела химию? Нет, засну, слишком я устала за это время. Ты чудак, это же все было от нервов! Ни к какому врачу я не пойду, так и знай… Дядясаша хитрый – меня уговорить не смог, так теперь за тебя взялся. Нет, ты вот теперь сам увидишь, как я буду выглядеть. Это все было временно, от нервов. А дождик совсем слабый, смотри… ой, как хорошо, меня эта жара просто измучила… да – вот тебе еще одна причина, пожалуйста!

Действительно, дождь по-настоящему так и не разразился. Скоро он перестал совсем, лишь отдельные капли запоздало падали с крайних веток. Запахло мокрой зеленью и землей. Группа других разделавшихся с химией счастливцев прошла к калитке по бетонной дорожке, не заметив сидевших поодаль Таню и Сергея.

– Тебе уже не хочется меня расцеловать?

– Мне всегда хочется, – ответил он. – А что?

– Тогда пошли.

– Куда?

– Ну, куда-нибудь, я уж не знаю, хотя бы к нам. Здесь же нельзя, правда?

Сергей засмеялся, сорвал ее со скамьи и, обняв, с силой крутнул вокруг себя.

– Ой… – пискнула Таня. – Пусти, задушишь!! Сережа!

Он поставил ее на землю и взял со скамьи завернутый в газету учебник.

– Идем, Танюша. И пожалуйста, застегнись, – строго сказал он. – Ты что – и в классе так была?

– Что ты, Сережа… Я расстегнула за минуту до твоего прихода, правда…

9

Итак, сдан последний экзамен. В вестибюле девушки расцеловывают Ивана Никитича, за десять лет отзвонившего им тысячи уроков и перемен; потом сторож, растроганный и прослезившийся, снимает фуражку – все видят вдруг, что он стал уже совсем-совсем седенький за эти годы! – и торжественным жестом распахивает перед десятиклассниками высокую стеклянную дверь. Таня вдруг всхлипывает – громко и очень по-детски. «Что с тобой?» – тревожным шепотом спрашивает Сергей. «Нет, ничего… – Она улыбается и смаргивает с ресниц слезы. – Просто так… Дай мне платок, скорее…»

В последний раз они проходят по наизусть знакомой дорожке, выложенной бетонными шестиугольниками и расписанной узорчатой тенью и шевелящимися солнечными пятнами. Правда, они еще вернутся сюда в субботу, но это будет уже выпускной вечер, а «официальная часть» окончена.

Сегодня среда, восемнадцатое. Отличная погода, снова жарко, но теперь это уже никого не беспокоит: жара мешает занятиям, но для того чтобы отдыхать, загорать, купаться – что может быть лучше! Впереди чудесное лето. До самой короткой ночи года остается ровно трое суток.

На улице они долго еще стоят перед школьной калиткой, хохочут, кричат, перебивая друг друга. Словно заражаясь их весельем, с улыбками оглядываются на них прохожие, – такие шумные компании можно видеть сегодня перед многими школами Энска. Наконец выпускники расходятся группами, прощаясь друг с другом до субботы.

Уходит Ариша Лисиченко со своим очкастым приятелем. Людмила бежит в институт – сообщить Галине Николаевне о своих одиннадцати «отлично».

– Ох и счастливица, – морщит нос Таня, глядя ей вслед, – подумай, ей теперь не нужно держать вступительных!

– Ладно, мы с тобой выдержим и вступительные, – смеется Сергей. – Ну, Танюша, я тебя пока тоже покину. Нужно пойти отправить мамаше телеграмму, верно?

– Конечно, Сережа! Не забудь от меня большой привет. Хорошо, я тогда пойду посплю. Вечером – где? Может быть, придешь к нам?

– Слушай, Танюша, наверняка Алексан-Семенычу будет приятно, если ты этот вечер проведешь с ним. Все-таки окончание школы, сама понимаешь…

– Так я и не собираюсь никуда уходить сегодня! Но ты приходи, мы проведем его втроем…

– Не знаю; может, не стоит… Сделаем так, Танюша: я тебе вечером позвоню, часов в восемь. Ну, я побежал.

– Сережа! Привет не забудь смотри!

И вот она идет по проспекту Ленина под знойным июньским солнцем сорок первого года – выпускница средней школы, высокая тоненькая девушка с коротко подстриженными кудрями цвета начищенной темной меди, большеглазая и чуть веснушчатая. Ей очень хочется побежать вприпрыжку, но положение обязывает, и она идет с большим достоинством, держась, по обыкновению, очень прямо и слегка щурясь от солнца, – идет во всеоружии своих семнадцати лет и новенького аттестата.

У первой таксофонной будки она останавливается и выгребает из кармашка мелочь. Теперь уже можно – и нужно – купить себе сумочку. По правде сказать, она уже присмотрела одну – такую маленькую, продолговатую, сейчас это модно…

Как обычно, проходит некоторое время, пока телефонисты на коммутаторе соединяют ее с полковником. В будке очень жарко, Таня вздыхает, переминается с ноги на ногу и то и дело отбрасывает от щеки надоедливую, как муха, прядку волос. Наконец в трубке слышится знакомый голос.

– Дядясаша! – кричит она, прижимая к уху горячий влажный кружок эбонита. – Дядясаша, все!! Понимаешь – четыре