Перекресток. Тьма в полдень - Юрий Григорьевич Слепухин

– Ну, Татьяна… – Голос полковника становится вдруг совсем хриплым. – Татьяна, я тебя… э-э-э… поздравляю от всей души. Молодец, брат, молодец…

– Служу – Советскому – Союзу!! Ты очень рад, Дядясаша?

– Согласись, Татьяна, вопрос несколько неуместен. Ну, отлично, отлично. Ты что делаешь сегодня вечером?

– Пока ничего, в восемь должен позвонить Сережа. А что?

– Я хотел тебя попросить уделить сегодняшний вечер мне. Если ты не возражаешь, конечно. Мне хотелось бы поужинать с тобой где-нибудь в городе. Или у тебя более интересная программа?

Нет, ну этот Сережа – просто колдун какой-то! Как он мог догадаться?

– Нет, Дядясаша, никакой программы нет, правда. Хорошо, я тогда скажу Сереже, что сегодня не могу… Я очень рада, Дядясаша!

– Разумеется, если у тебя действительно…

– Нет-нет, Дядясаша, я же говорю! В котором часу ты будешь дома?

– Часов в девять, скажем лучше – в двадцать один тридцать. Постарайся быть готовой к этому времени.

– Есть быть готовой в двадцать один тридцать! Что ты мне посоветуешь надеть, Дядясаша?

– Право, не знаю. Ну, мне нравится твое это – черное, что ли, с белым воротом…

– Слушаю, товарищ полковник! Хорошо, к половине десятого я тебя жду…

В настоящем ресторане она не была еще никогда в жизни. Интересно и немного страшновато, если судить по тому, что обычно пишется в книгах о подобных местах. Страх наводил уже швейцар, распахнувший перед ними входную дверь, – огромный, бородатый, в странном, обшитом галунами длинном пальто с золотыми пуговицами до самого низа.

Впрочем, уже в вестибюле Таня расхрабрилась настолько, что даже пожалела об отсутствии какой-нибудь накидки – или что обычно надевают в таких случаях? – которую можно было «небрежным жестом» отдать гардеробщику. Поправляя прическу перед зеркалом, она смотрела не столько на себя, сколько на полковника, стоявшего за ее спиной. Дядясаша был сегодня просто великолепен – ради торжественного дня на нем была парадная серая форма, черный галстук подчеркивал белизну крахмальной сорочки, на груди блестели три ордена, юбилейная медаль и «Золотая Звезда» Героя. У кого еще в Энске есть такой Дядясаша?

Смело вступив в зал, она опять притихла, немного оглушенная джазом и ослепленная блеском зеркал и раззолоченных капителей. Когда Дядясаша передал ей меню, она только глянула на него испуганными глазами и спрятала руки под стол, отрицательно мотнув головой.

– Ладно, – сказал тот, раскрыв переплет и неторопливо водружая на нос очки, – будем считать, что ты доверяешь моему вкусу…

Доверие оказалось оправданным. Все, что им подали, выглядело очень красиво и, надо полагать, было вкусно; впрочем, на этот счет у Тани определенного мнения так и не сложилось. Во-первых, ей из-за новизны обстановки было не до этого, а во-вторых, как известно, в ресторане полагается признавать вкусным все – даже устрицы. Если бы ей сейчас преподнесли устрицу, она, очевидно, должна была бы похвалить и этого мерзкого моллюска – или же сознаться в своем невежестве, а это никому не приятно.

– А шампанское пить будем? – заговорщицки спросила она у Дядисаши, немного освоившись и почувствовав, что есть больше не хочется. – В таких случаях ведь полагается, правда?

– Разумеется, я уже заказал, – кивнул полковник.

Действительно, принесли и шампанское. Таня ожидала выстрела, но, к ее разочарованию, официант раскупорил вино совершенно бесшумно.

– Ну что ж, Татьяна, – сказал полковник. – Выпьем, брат, за окончание твоих школьных лет. Скоро ты начнешь самостоятельную жизнь…

Он помолчал, глядя на быстро бегущие со дна пузырьки и, видимо, желая сказать что-то еще. Потом крякнул, так ничего и не сказав.

– Да… ну ладно. За твое большое счастье, Татьяна.

– Спасибо, Дядясаша… – шепнула Таня, обеими руками, чтобы не расплескать, держа полный до краев бокал.

Морща от удовольствия нос, она маленькими глотками допила до дна покалывающее ледяными иголочками вино и пожалела, что в ресторане бить бокалы не полагается.

Полковник снова взялся за свой коньяк. Пил он не закусывая.

– Ну что ж, Татьяна… – сказал он, закурив. – Вот и подошла к концу наша с тобой совместная жизнь. Да, брат, пять лет почти…

– Ты говоришь так, словно нам предстоит расстаться навсегда…

– Во всяком случае, надолго. Целый год! Для меня это очень долго, Татьяна. Приемные испытания начинаются в августе? Видишь, значит, через какие-нибудь полтора месяца вам уже нужно ехать…

Таня косится на полковника и подавляет вздох. Правда, это ведь очень долго – целый год. Нет, у нее просто не повернется язык сказать Дядесаше о поездке в Тулу – придется Сереже ехать одному, как это ни печально. Может быть, не на месяц, а недельки на три. А потом они встретятся уже в Ленинграде… Или договорятся о встрече в Москве. В Москве было бы лучше – все-таки она должна сама показать Сереже свой родной город.

– …Почти пять лет, – медленно говорит полковник, постукивая папиросой по краю пепельницы. – Не успеешь оглянуться… Ну что ж, Татьяна, я надеюсь – ты на меня не в обиде за то, что я не сумел создать для тебя более нормальную семейную обстановку…

– Дядясаша, милый…

– Погоди. Я не умел тебя воспитывать, я это знаю… И никогда не надеялся, что буду уметь. Тут уж, брат, не моя вина… Но так или иначе, тебя воспитали – школа, Зинаида Васильевна, твои друзья, и я думаю, воспитали неплохо… в основном, хотя у тебя есть много недостатков. Я о них уже говорил, и ты обещала принять мои слова к сведению.

– Конечно, Дядясаша…

– Да… А сейчас я смотрю на тебя, и мне особенно… огорчительно, что твое воспитание обошлось в общем без моего участия. Я только совсем недавно понял, какое это огромное дело – из ребенка сделать взрослого, настоящего человека… Может быть, вернись мы сейчас назад, к тридцать шестому году, я вел бы себя совсем иначе… Может быть, я должен был бы посещать какие-нибудь курсы, принимать участие в работе родительских комитетов, что-нибудь в этом роде. Тогда у меня не было бы теперь этого печального сознания… непричастности к твоему воспитанию. Я ведь всегда смотрел на тебя как на свою дочь, Татьяна, с первого дня, когда увидел тебя в Москве. Впрочем…

Он улыбается Тане немного смущенно, твердым движением раздавливает в пепельнице папиросу и наливает себе еще коньяку.

– Дядясаша… не понимаю, зачем ты