Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

Похожи ли? И да и нет.

Во внешнем Изином обличье чудилось мне иногда нечто столь Митино, что больно было смотреть: вот потер себе лоб, – совсем как Митя; вот тот же застенчивый взгляд поверх очков и та же смуглота лица и рук; и волосы растут от висков и ото лба точно так же; и даже родинка одна на том же месте: на правой руке, у основания большого пальца. А душевно? Да, благожелательность, внимание к другому человеку, несколько церемонная вежливость, уступчивость в быту. А – духовно? Да, в Ленинграде, помню, часами вели они между собою ученые разговоры, и это не были Митины лекции малоосведомленному брату, но общение двух мыслящих в науке людей. Изя был широко и разносторонне образован и, как и Митя, большую часть познаний приобрел не в вузе, а самостоятельно, из книг. Как и Митя, он окончил гимназию экстерном, сам изучил три европейских языка, знал русскую и европейскую историю – в частности почему-то весьма подробно историю наполеоновских войн. Но чутья к художественной литературе ему не хватало; рационализм был присущ обоим, а восприятие лирическое – только Мите. Вряд ли мог Изю тронуть или заинтересовать – ну, например, Блок. Судил он о прозе и стихах неточно, приблизительно, по-обывательски и ими не заражался, не жил. Юмора не хватало ему. Рационализм вырождался в педантство. Митя, вступая в спор, привлекал себе на помощь чужой авторитет, но неизменно подкреплял чужие мысли свежими, своими; Изя же хватался за авторитетную цитату как хватаются в море за спасательный круг; на его губах цитата оставалась цитатой – всего лишь. Митя самый ожесточенный спор мог окончить шуткой. Изя обижался, если кому-нибудь удавалось его переспорить.

Знания Изины были обширны, но они не претворялись в него самого, в его личность. Изя как бы складывал свои познания одно на другое стопочкой – отдельно от себя. Митя усваивал их и преображал.

Изя – тот же Митя, но в провинциальном варианте; Митя, ни на что не решившийся; Митя, не уехавший в Ленинград, не оказавшийся там в самом пекле современной науки; не встретившийся с Френкелем, Иоффе, Фоком, Таммом и не полюбивший их и не восставший на них; не познакомившийся с Гамовым, не подружившийся тесно с Ландау; Митя, не общавшийся на конференциях с Нильсом Бором; не слушавший Пушкина в чтении Маршака, – словом, Изя – тот же Митя, рано попавший в служебную колею, да так и оставшийся среди обывателей, так и не дерзнувший оторваться от привычного уюта милой семьи, уехать в чужой город от заботливых маминых рук на полуголодное студенческое житье.

Они были очень похожие и совсем разные – эти бр. Бр. – братья Бронштейны. Словно жизнь, фотографируя обоих, одного оставила не в фокусе. Или иначе: сфотографировав равно обоих, она не удосужилась с равной степенью яркости проявить пленку.

(Изя был знатоком знаний; Митя – творцом их. Я – вообще невежественна. Через много десятилетий я попросила одного молодого физика, изучающего теперь наследие Бронштейна: попытайтесь объяснить мне, что сделал Матвей Петрович в науке? Так, чтобы я хоть чуть-чуть поняла.

Привожу его ответ.

“Вы спрашиваете: многое ли успел сделать Матвей Петрович Бронштейн? Даже если бегло взглянуть на перечень его собственных работ, уже составленный нами, и на еще не составленный список тех ученых, в чьем образовании он сыграл существенную роль, становится ясно, что за свою тридцатилетнюю жизнь успел он сделать многое. Однако у тех, кто знал его лично, нет никаких сомнений, что несделанным осталось большее. (Важнейшие достижения многих выдающихся физиков относятся к их «послетридцатилетнему» периоду творчества.)

Кто может предсказать, например, какой была бы судьба квантовой гравитации, если бы достигнутый М.П.Бронштейном еще в тридцатые годы уровень проникновения в эту проблему не пришлось бы достигать заново через несколько десятилетий? И если бы этот уровень стал всего лишь отправной точкой, всего лишь началом, которое продолжил бы своими трудами сам Матвей Петрович?”

Поняла ли я? По существу – нет. По масштабу – да.)

В отличие от меня, Изя понимал – и сущность, и масштаб. Он преклонялся перед братом, откровенно почитал его гением и всячески подчеркивал свою перед ним ничтожность, – чтобы никто, упаси боже, не подумал, будто он, Изя, смеет воображать себя соперником брату. Изя страдал болезненным самолюбием, а оно оборачивалось самоуничижением паче гордости. Говоря о Мите, он неизменно подчеркивал свою неполноценность, хотя ее вовсе не было. “Митя недаром родился на 20 минут раньше, чем я, – говорил он, – потому и умнее меня раз в двести”.

Теперь Митина беда сразила его. Я думаю, никто глубже, чем Изя, не страдал от случившегося – даже, быть может, и мать. Он-то ведь понимал значение Митиной работы и в будущем ждал от него чудес.

Яснее других понимал он, какое оборвалось будущее.

– Я должен был попасть в лагерь, а не он, – сказал мне Изя с дрожащей усмешкой, когда, дня через три после моего приезда, мы шли с ним осматривать растреллиевскую Андреевскую церковь. – Я – человек ординарный, никчемный, мне бы и гибнуть… И ведь я мог спасти его.

Я остановилась. Поглядела на него.

– Каким же это способом?

– Мы ведь похожи, – сказал Изя, потупясь. – Конечно, одной только наружностью, не более того. Да и наружностью уже не очень. Это только в детстве посторонние путали нас… Я должен был нашим сходством воспользоваться. Когда они вошли и спросили: “Кто из вас Бронштейн, Матвей Петрович?” – я должен был ответить: “Я”. Тогда Митя остался бы дома, а меня увели бы. Невелика потеря.

– Но ведь и Митя закричал бы “я”! И как бы успели вы обменяться паспортами? У них на глазах? Если бы он даже согласился?

Изя не ответил, и я более не спрашивала. Он повторял: “Я мог бы спасти его – и не спас” – с таким же маниакальным упорством, с каким повторяла “это я виновата” несчастная женщина у постели мальчика, попавшего под трамвай. Изю так же невозможно было переубедить, как ее.

Я поняла, что и с ним о Мите следует пореже. Он был на грани безумия.

2

Фанни Моисеевна оказалась все же спокойнее. Она, не знавшая приговора, еще надеялась – как, впрочем, и я, приговор знавшая.

Чуть только мы оставались вдвоем, мы начинали о Мите. Я ненасытно расспрашивала о последних его часах, она не скупилась. Мне драгоценна была каждая подробность, а Михалина в Ленинграде рассказала все только “в общем”. Фанни Моисеевна не терзалась моими расспросами,